– Становится прохладно, вы не находите? – торопливо сказал Беневоленский, чтобы только сбить Елизавету Антоновну с мыслей о Машеньке. – Беспокоюсь за ваш прелестный голос: сейчас время ангин, верьте врачу.
– Однако и в самом деле, что же это мы стоим? – очень удивилась Лизонька. – Право, я и впрямь начинаю ощущать холод, хотя меня и кидает в жар от ваших льстивых слов, дорогой Аверьян Леонидович. Вы куда-то спешили, погруженный в собственное «я»?
– Пустяки, – торопливо сказал он. – Признаюсь, мне не хотелось бы расстаться с вами столь же внезапно, сколь внезапной вышла наша встреча.
Он говорил и говорил, со стыдом ощущая мерзкую фальшь каждого комплимента. Но надо было, во что бы то ни стало надо было добиться приглашения сесть в расписные, с окованными полозьями сани пятирублевого лихача и мчать куда угодно, лишь бы исчезнуть навеки с прищуренных филерских глаз. И он напросился на приглашение, и помчался вниз, к Театральной, а оттуда через Охотный ряд и Манеж на тихую респектабельную Поварскую, где само появление филера было столь же противоестественным, сколь противоестественной показалась бы здесь искренность, доверчивость и простота. И филер действительно отстал, сознательно упуская «объект», дабы не налететь на еще большую неприятность.
А Лизонька болтала, нимало не заботясь ответами, взволнованно ощущая близость, общее тепло под медвежьей полостью, свежий морозный ветер и собственную неотразимость.
– В Москве я проездом, и то, что мы встретились, поразительнейшая и совершеннейшая случайность. Вы верите в судьбу, Аверьян Леонидович? О, я верю! Верю, верю неистово и благоговейно, как институтка. Помните нашу первую встречу у этих наивных провинциалов? Тогда вы жестоко не замечали меня, жестоко. А теперь? Какие чувства волнуют вас, если вы, не замечая мороза, терпеливо и жадно слушали мою болтовню на Кузнецком? О, это судьба, и я благословляю ее. Кстати, мой повелитель днями направляется в Кишинев, а я собираюсь навестить родню в Смоленске. Вам никому не хочется передать поклон? Никому? Это прекрасно! Оттуда я непременно ворочусь в Москву, и тогда… Как мне известить вас о приезде? О, конечно, если вы захотите свидеться со мной. Так, говорите, тот милый юноша, что был так влюблен в меня, погиб на дуэли? Какая жалость, такой прелестный, такой наивный юнкер. Ах, боже, боже, это все – судьба. Сегодня мы воркуем и смеемся, назначаем свидание на завтра, а завтра умываемся слезами. Это – судьба, Аверьян Леонидович, судьба!
Скрепя сердце Беневоленский улыбался, поддакивал, вставлял словечки, хотя внутренне его трясло от злости и презрения. Но он скрыл все чувства, он доиграл роль до конца и даже сообщил Лизоньке несуществующий адрес, куда бы она могла прислать телеграмму о своем возвращении из Смоленска. Наговорив кучу банальностей и пошлейших комплиментов, Аверьян Леонидович простился наконец-таки с раскрасневшейся и действительно очень похорошевшей Елизаветой Антоновной, обещал непременно встретить ее, как только прибудет телеграмма, и благополучно нырнул в заснеженные вензеля бесконечных Садовых.
Взяли его через неделю, когда он уже был убежден, что избежал неприятностей, и готовился уехать из Москвы.
Теплым апрельским вечером по всему местечку Кубея, расположенному на самой румынской границе, весело трещали десятки костров. На центральной площади возле каменной церкви играл полковой оркестр, а вокруг костра, зажженного в центре, толпились казаки и молодые офицеры; те, кто постарше, сидели у огня на седлах в тесном кругу бородатых донцов. Со всех сторон доносились песни, озорные посвисты, ржание встревоженных, предчувствующих поход коней.
– Нет, сегодня всенепременно приказ на выступление должон быть, – говорил увешанный медалями старый урядник. – Помяните мое слово, ребята, должон!
– Печенка чует, Евсеич? – смеялись казаки.
– Не сглазь, отец. Каркаешь третий час.
– У него глаз добрый: глянет – как выстрелит!
– Правду говорю, – убежденно сказал урядник. – Ну с кем об заклад?
– Со мной, борода, – улыбнулся безусый хорунжий. – Что ставишь?
– Шашку поставлю. Хорошая шашка, кавказская. А ты что взамен, ваше благородие?
– Лошадь могу. У меня заводная есть.
– Тю, лошадь! На твоей лошади только и знай, что девок катать.
– Ну, винчестер, хочешь?
– Смотрите, Студеникин, проиграете, – предупредил стоявший рядом немолодой сотник. – Евсеич и вправду печенкой поход чувствует: тридцать лет в строю.
– Не беспокойтесь о моем имуществе, Немчинов, – с задором сказал хорунжий. – Пойдет ли винчестер, Евсеич?
– Коль не ломаный, так чего ж ему не пойти.
– Нет, новый. Только скажи, откуда о походе знаешь?
– Дело простое, – пряча улыбку в косматую, с густой проседью бороду, начал урядник. – Задаю я, значит, поутру корм своему Джигиту, а он и рыло в сторону. Что ты, говорю, подлец, морду-то воротишь? Овес отборный, сам бы жрал, да зубы не те. А он повздыхал этак, по сторонам глазом порыскал да и говорит мне…
– Ох-хо-хо! Ха-ха-ха! – ржали казаки. – Ну Евсеич! Ну отец! Ну уморил!
