И, никого не дожидаясь, бросился в свалку. Ударил саблей одного, с выпадом ткнул второго и вдруг почувствовал, как его отрывают от земли. Не ощущая боли, он рубил саблей, кого мог достать, рубил, уже поднятый в воздух, уже распятый девятью турецкими штыками, рубил до тех пор, пока штыки эти не отбросили его тело к краю обрыва. Услышал отчаянный крик всегда спокойного фельдфебеля Литовченко:
– Капитана убили! Бей их, мать в перемать!.. Круши! За командира, ребята! За командира!..
Это было последним реальным звуком, который расслышал капитан Брянов. В следующее мгновение перед ним взметнулись качели и все звуки ушли; он видел сестренку, ее смеющиеся сияющие глаза: «Выше! Еще выше! Еще!..»
Внезапный удар бряновцев во фланг атакующих турок не только спас стрелков, но и позволил им перейти в атаку. Опираясь на штыки, которые вел за собой осатаневший от ярости Литовченко, Фок отбросил турок на прежние позиции. И впервые за эту ночь сел на липкую от крови землю, задыхаясь и бережно ощупывая изрезанную штыками левую руку: он отбивал ею выпады аскеров в бою.
– Ваше благородие… Ваше благородие, разрешите обратиться!
– Ты кто?
– Фельдфебель Литовченко, вашбродь. Бряновцы мы.
– Спасибо за помощь, бряновцы.
– Ваше благородие, дозвольте отлучиться. Товарища вынести.
– Раненым не помогать, ты что, фельдфебель, приказа не знаешь? Пусть санитаров ждут, у меня каждый штык на счету.
– Да не раненый он, вашбродь. Он убитый. Дозвольте…
– Тем более если убитый. Ступай.
– То командир мой, их благородие капитан Брянов.
– Брянов убит?.. – Фок тяжело поднялся, опираясь на саблю. – Врешь! Покажи где.
– За мной идите, вашбродь. Он первым на них бросился, нас не дождавшись.
Литовченко подвел Фока к лежавшему у обрыва окровавленному Брянову. Фок опустился на колени.
– Эх, волонтер… – Он прижался ухом к груди. – Дышит, кажется?.. Фельдфебель!
– Тут я, ваше благородие, тут. Глядите, и саблю не выпустил. Как прикипела…
– Вот так с саблей и неси его. Дотащишь один?
– Дотащу. Я перед собой его. На руках.
– Дождешься на берегу санитаров и первой же партии передашь. И ни на шаг от него, понял? Если гнать будут, скажешь, что я так приказал, я, капитан Фок!
И не оглядываясь пошел к цепи, с каждым шагом ощущая, что болит уже не занемевшая от сабли правая рука, не изрезанная до костей левая, не бок, проткнутый штыком, – что болит все его тело. А помощь все не шла, турки собирались в очередную атаку, и до победы было куда дальше, чем до смерти.
Артиллерийские понтоны – рубленные из бревен платформы, опиравшиеся на тяжелые рыбацкие шаланды, – были медлительны и неповоротливы. Отвалив от берега позже, чем понтоны с пехотинцами первого эшелона, они медленно огибали остров Адду, медленно добирались до основного русла. Уже все береговые склоны опоясались ружейным огнем, уже Фок и остаповцы намертво вцепились в свои щедро политые кровью плацдармы, уже погиб Ящинский, уже поручик Григоришвили, охрипнув от команд и слабея от раны, в шестой раз бросался на штурм мельницы, а артиллерия, грузно покачиваясь на осевших шаландах, еще только-только миновала стремнину Дуная.
К этому времени чуть просветлело, турки обнаружили испятнившие всю реку понтоны, открыли яростный ружейный огонь, и первые снаряды вражеской батареи, расположенной у Вардина, начали пристрелку. Вода кругом кипела от пуль и осколков, но понтон Тюрберта был пока цел, а на соседнем, которым командовал его субалтерн-офицер подпоручик Лихачев, ранило лошадь. Она дико заржала, забилась, грозя запутать постромки и разбить ограждение, но артиллеристы, дружно навалившись, придушили ее и тут же скинули в Дунай.
Время шло, а кипевший огнем и боем вражеский берег почти не приближался. Тюрберт нервничал, с трудом унимая растущее раздражение и вызванную этим мучительную внутреннюю дрожь. Он был человеком активных действий, легко ориентировался в боевой обстановке, но терпеливо выжидать не умел и не любил. Понтон был до отказа забит орудиями, лошадьми, зарядными ящиками, люди стояли впритык друг к другу, и он даже не мог подвигаться, чтобы унять эту нервную трясучку и хоть как-то отвлечься. В сотый раз он прикидывал, где они могут пристать, как втащат на обрыв пушки и куда в первую очередь следует направить неожиданный для турок сокрушительный картечный огонь. И все время советовался с невозмутимым Гусевым:
– На руках втащим?
– Втащим, ваше благородие.
– Главное – пушки. Лошадей пока под обрывом оставим, а снаряды – на руках.
– На руках, ваше благородие, это точно. Ты не беспокой себя понапрасну.
– Представляешь, как там Брянову достается?
– Всем достается. Известное дело, без артиллерии.
– Господи, ну что же так медленно, что же так медленно!..
