Фок отрицательно покачал головой. Обычно Скобелев обращался к офицерам запросто, на «ты», любил это обращение, но сейчас чувствовал некоторое неудобство.
– Временно поручите унтеру – и в лазарет.
Фок еще раз покачал головой. Он стоял перед Скобелевым, не по-уставному расставив ноги, чтобы не упасть. Левую руку ему кое-как перевязали солдаты, но от потери крови и нечеловеческой усталости его до сей поры бил озноб, от которого не спасала и наброшенная на плечи короткая турецкая шинелька.
– В лазарет нужно всех, – нехотя сказал он. – А всех нельзя, значит будем ждать смены.
– Всех нельзя, а вам надо.
– А они что? – Фок насильственно усмехнулся. – Извините, ваше превосходительство, мы тут устали немного. Хорошо бы щелочи.
– Чего?
– Водки, – пояснил Фок. – Либо полную смену, либо двойную винную порцию.
– Хлебните. – Скобелев достал из кармана фляжку.
Фок облизнул пересохшие губы. С трудом проглотил комок.
– Благодарю, ваше превосходительство, но на всех нас вашего коньяка не хватит.
– А вы солдат, капитан, – тихо сказал Скобелев, так и не решившись поцеловать Фока. – Первый резерв вам на смену отправлю.
– Не торопитесь обещать, ваше превосходительство. – Фок снова усмехнулся. – Вы еще у Григоришвили не были, Остапова не видали. Повидайте их, а уж там и решайте, чья первая очередь.
– Вы правы, – сказал генерал. – Вы совершенно правы, капитан. Надеюсь на встречу в будущем. Не провожайте.
– Благодарю, – буркнул Фок и, не дожидаясь ухода генерала, сел на землю.
Скобелев шел вдоль позиций, с уважением думая о железном упорстве стрелков и о суровой воле их командира. Стало светло, пули то и дело щелкали совсем рядом, но он не обращал на них внимания. А вскоре перестал думать и о Фоке, часто останавливаясь и внимательно вглядываясь в очертания занятых турками высот. Там уже приметили генеральскую фигуру в белом, уже целились в нее; Скобелев вскоре почувствовал это по густоте обстрела, сердце щемило от близости пролетавших пуль, но он давно уже строго-настрого приказал себе не кланяться им. Усталые стрелки Фока с удивлением провожали его высокую, не сгибающуюся под огнем фигуру, и пожилой сказал:
– Нет, братцы, не видать этому генералу ратной смерти. Заговоренный он, братцы, ей-богу, заговоренный.
Еще на спуске в низину Текир-Дере Скобелев заметил пожар: горела мельница, с таким трудом занятая отрядом Григоришвили. Сам поручик сидел под кустами позади своей жидкой, неимоверно растянутой цепи; перед ним стояло конское ведро, к которому он то и дело прикладывался, как лошадь сквозь зубы втягивая воду. За ночь на щеках выросла щетина, и поручик выглядел сущим абреком. При виде генерала он попытался встать, но Скобелев остановил его и сел рядом.
– Горишь? – спросил он, имея в виду полыхавшее жаром лицо офицера.
– Турок недобитый поджег! – гневно сказал Григоришвили. – Сам поджег, сам и сгорел, дурной человек!
– Кто тебя заменить может?
– Зачем заменять? Что на берегу лежать, что здесь лежать. Унтер хороший был, ваше превосходительство, жаль, фамилию не спросил. Ах жаль!..
– Кто левее тебя?
– Пластуны и гвардейцы – видите виноградники? А дальше Остапов.
– До резервов продержишься?
– Я всю ночь не стрелял, ваше превосходительство, все штыком да штыком. Теперь огнем велел, сил мало.
– Правильно, – сказал Скобелев, вставая. – Ну держись, поручик. При первой возможности выведем из боя.
– Брянов погиб, Ящинский погиб, а мы с Фоком живы, – словно не слыша генерала, лихорадочно сказал Григоришвили. – Перед боем пунш варили. А унтера фамилию не спросил. Почему не спросил, ослиная голова? Теперь всю жизнь виноватым буду.
Он сокрушенно помотал головой, перевязанной лоскутом солдатской нижней рубахи, и наклонился к ведру.
– Дать сопровождающих, ваше превосходительство? – гулко спросил он оттуда, цедя сквозь зубы мутную воду. – У меня двое целеньких есть. Ни разу за всю ночь не ранены, вот чудо-то, ваше превосходительство, правда?
Скобелев от сопровождающих отказался и, бегло осмотрев удобные позиции Григоришвили, вышел на стык его отряда с пластунами, где его сразу же и окликнули, хотя он никого еще заметить так и не успел. Поговорив с кубанцами, двинулся дальше, но вскоре остановился, оглядываясь и вслушиваясь.
Чуть впереди пластунских позиций вглубь вражеской территории уходила широкая промоина. Турок нигде не было видно, и огня они здесь не вели. Подумав немного, генерал бесшумно спустился и, зажав в руке револьвер, осторожно пошел по дну глубокого каньона, настороженно прислушиваясь. Его вела не только присущая ему озорная любознательность. Этот глухой овраг с почти отвесными стенами шел напрямик от берега, разрезая турецкую оборону, и, судя по тишине и безлюдности, не был должным образом оценен противником. Смутная идея уже шевельнулась в голове Скобелева, но для ее осуществления надо было точно знать, куда приведет каньон и не седлают ли турки его противоположный конец. И Скобелев сознательно рисковал, мельком подумав, что должен во что бы то ни стало успеть застрелиться, если нарвется на аскеров.
