– Передайте полковнику Пацевичу, хану Нахичеванскому и… коменданту цитадели капитану Штоквичу, что я прошу их прибыть ко мне незамедлительно и непременно. А лазутчика – сюда, сотник. Да казака к окнам. Не болтливого.
Сотник хлопнул плетью по запыленным сапогам и вышел за глухой глиняный дувал. Ковалевский торопливо допил чай и дождался лазутчика на веранде: хотел видеть, как идет, на что смотрит. Но вошедший во двор черноусый молодой человек был озабочен и по сторонам не глядел.
– Ты кто?
– Драгоман его превосходительства генерала Тергукасова Тер-Погосов. Определился на службу по выступлению из Баязета.
Тер-Погосов стоял свободно, отвечал точно и кратко, и это нравилось Ковалевскому.
– Ты местный?
– Я родился в Баязете, но учился в Москве.
– Где же?
– В Лазаревском институте, господин полковник.
– Простите, – смешался Ковалевский. – Извините старика: любопытен. Посланы генералом?
– Да. – Переводчик оглянулся, понизил голос: – По Ванской дороге к Баязету движется отряд Фаик-паши. Турок свыше десяти тысяч при шестнадцати орудиях.
– Господи… – растерянно выдохнул подполковник.
– Еще не все. Курды нарушили перемирие и тоже идут сюда. Генерал приказал передать вам два слова: «Жди. Вернусь». Передаю точно.
– Почему же… Почему ждать-то, голубчик?
– Генерал отступает к Игдырю.
Ковалевский снял фуражку, долго вытирал взмокший череп большим носовым платком. В Баязете вместе с тылами и обозниками оставалось никак не более полутора тысяч штыков и сабель да батарея в два четырехфунтовых орудия.
– Змея! Змея, братцы, глядите!
– У, гадина!..
– Не быть добру…
– Точно, братцы, к беде это. К беде…
Потревоженная тяжким солдатским топотом, длинная черная змея переползала дорогу. Увидев ее, рота невольно замедлила шаг, ряды смешались.
– Да хвати ты ее прикладом! – зло крикнул Гедулянов.
Его куда более тревожило узкое кривое ущелье, по которому второй час шел рекогносцировочный отряд полковника Пацевича. Нарушившие перемирие курды – а в том, что курды взялись за оружие, у капитана сомнений не было – могли обойти отряд поверху и запереть в неудобном для боя дефиле. Он все время озирался по сторонам, но крутые склоны закрывали обзор, а солдатский топот, гулко отдававшийся в холодном, застоявшемся воздухе, глушил все шумы.
И подполковник Ковалевский, и он были против рекогносцировки большими силами, предлагая выслать казачьи разъезды для освещения местности, а основные части держать в кулаке. Но решительный в бою Ковалевский был робок с прибывшими из России офицерами, приказывать старшему по званию не решался, а спорить не умел.
– Мы разгоним этот сброд тремя залпами! – распалясь, кричал Пацевич.
Штоквич сразу устранился от обсуждения и лишь недобро усмехался. Ковалевский страдал от смущения и привычной застенчивости, не осмеливаясь расстегнуть душивший его ворот сюртука. Хан Нахичеванский лениво дремал, а Пацевич, восторгаясь собственной решимостью, наседал и наседал:
– Наша задача – обеспечить усмиренный тыл генералу Тергукасову, господа. Я имел честь сражаться с регулярными войсками, а уж с дикарями… Стыдно сомневаться, господа, стыдно не уповать на могучий дух русского солдата.
– Совершеннейшая правда, – с уловимой насмешкой сказал Штоквич, вставая. – Однако прошу позволения откланяться. Я не стратег, я числюсь по санитарной части.
– Хорошо, – страдальчески морщась, сказал Ковалевский. – Только уж коли все силы на рекогносцировку, то и мне в Баязете делать нечего. Прошу подчинить мне все части 74-го Ставропольского.
– Прекрасное решение! – воскликнул Пацевич, больше думая об ордене, за которым приехал, нежели о предстоящей рекогносцировке. – Увидите, как побегут эти вояки после первого же дружного «ура!».
Ночь выдалась холодной, спать не пришлось, готовя стрелков к походу, сто раз повторяя одно и то же: чтоб не разорвали цепь, чтоб не стреляли без команды, чтоб заходили шеренгой…
– И чтоб не бежал никто, слышите меня, ребята? Курду нельзя спину показывать, он тут же тебя шашкой достанет. Пяться, ежели жать сильно станут, но лицом к нему пяться, штыком его держи.
Зазнобило еще перед рассветом, и сейчас в сыром воздухе ущелья колотило так, что капитан стискивал зубы. А крутизна вокруг тянулась и тянулась, и Гедулянов понимал, что озноб у него не только от холода.
Навстречу из-за поворота вырвался казак. Нахлестывая нагайкой коня, бешено скакал вдоль растянувшейся пешей колонны, чудом не задевая за утесы.
– Стой! – крикнул Гедулянов. – Куда?
– К полковнику Пацевичу!
– Стой, говорю! – Капитан успел поймать за повод, резко осадил коня. – Что?
– Курды! – жарким шепотом дыхнул хоперец. – Курды на выходе. Гвоздин сотню спе´шил, огнем держать будет.
– Рота… бегом! – надувая жилы, закричал Гедулянов. – Бегом, ребята, за мной!
И, отпустив казака, – он не нужен сейчас был, и Пацевич не нужен; сейчас одно нужно было: успеть к выходу из ущелья, пока курды не смяли Гвоздина, – побежал. За ним, тяжко топая и бренча снаряжением, спешила усталая рота. Впереди грохнул залп: казаки открыли огонь, прикрывая развертывание пешей колонны.
