С этими словами она вскочила и, даже не кивнув Павлу, мелкими шажками пересекла гостиную и скрылась в соседней комнате. Ее лиловый кринолин шуршал, сверкал и колыхался на ходу, бусы звякали на худой шее, а оранжевое перышко лихорадочно тряслось на макушке.
Леокадия тотчас встала и, выпрямившись, пошла к двери — высокая, худая, с каменным лицом.
— Леося! — тихо окликнул ее Павел, вставая с кресла.
Но она, ничего не ответив и даже не обернувшись, вышла из комнаты.
Павел остановился у окна и вперил взгляд в пестрый узор на пяльцах.
— Боже мой! — прошептал он. — Бедная Леокадия! Сколько уж лет она вышивает под этим окном и слушает отвратительный писк старой карги! Бедная сестра!
Вернувшись в гостиную, Леокадия хотела снова сесть за работу, но Павел преградил ей дорогу и взял за руку, — узкая, смуглая, с длинными пальцами, она неподвижно, как неживая, лежала на его ладони.
— Ты совсем не рада моему приезду, — с горечью сказал Павел, — а ведь мы не виделись с тобой два года.
— Ну и что ж? — мягко, но безучастно возразила Леокадия. — Мы и раньше не виделись по нескольку лет. Я к этому привыкла.
— Ты, наверно, разлюбила меня!
Леокадия подняла на брата большие черные глаза и посмотрела на него с безразличным, отсутствующим видом.
— А ты? — спросила она равнодушно, и на ее бледных, красиво очерченных губах мелькнуло слабое подобие улыбки — мелькнуло и скрылось, и лицо опять приняло прежнее неподвижное, безучастное выражение…
— Я? — встрепенулся Павел. — Я по-прежнему люблю тебя, Леося. Я не забыл еще наше детство, которое мы провели в родительском доме.
— Да? — безразлично бросила Леокадия и, усевшись за пяльцы, стала разматывать клубок пестрой Шерсти.
— Ты не веришь мне, Леося?
— Я вообще ничему не верю.
— Да, видно, ты недаром столько лет прожила у генеральши, для которой нет ничего святого. Но в моей привязанности ты все равно не должна сомневаться!
Леокадия снова подняла свой безучастный, ничего не выражающий взгляд на брата.
— А почему?
— Как почему? — возмутился Павел. — Должна же ты знать, что я не бесчувственная деревяшка!
— А откуда мне это знать?
— Могла бы и поверить, раз я говорю! — с раздражением и болью воскликнул Павел.
— Все говорят, что они не деревяшки. По-моему, это самая распространенная и самая безосновательная из всех претензий.
— Боже мой! Что с тобой сталось, Леося! Ты холодна как лед, а слова твои как полынь!
— А ты думал, эти восемь лет сделали меня нежной, воркующей горлинкой?
— Я знаю, что ты несчастлива… Но ведь и мой путь не усыпан розами… живу нахлебником, ничего из себя не представляю, а ведь я мужчина.
— Ты… хоть людей видишь, а я… вот!..
И она широким жестом обвела огромную, пустую гостиную, дверь, за которой скрылась генеральша, и окна со снежным пространством за ними.
— Да, — грустно согласился Павел, — но ведь и здесь бывают люди, гости… К генеральше съезжаются, как на богомолье…
— Я не принадлежу к их кругу… — сказала Леокадия.
— Неужели никто не обратил на тебя внимания? Не заметил твоей красоты? Не оценил твоих достоинств? Неужели ты никого здесь не встретила, с кем можно было бы отвести душу?
— Посмотрел бы ты на этих господ, которые собираются здесь, в гостиной. Интересно, нашел бы ты, с кем отвести душу?
Павел вздохнул.
— А ты думаешь, я живу среди ангелов?
— Тем хуже для тебя, — сказала Леокадия и наклонилась над большой алой розой, которую кончала вышивать.
Воцарилось долгое молчание. Павел, скрестив руки, стоял по другую сторону пяльцев. Огорченный, даже обиженный холодным и неприветливым приемом, он вдруг почувствовал, как в нем закипает раздражение.
— Скажи, тебе не надоело вышивать эти вечные розы да незабудки? — спросил он резко.
— Что поделаешь! — холодно ответила она. — Если вокруг и в душе они увяли, приятно посмотреть хоть на такие.
— Поздравляю! — в сердцах воскликнул Павел. — А мне вот больно видеть окаменелости вместо живых прекрасных существ…
Он взялся за шляпу и протянул сестре руку.
— Прощай, Леося! Может, увидимся еще через несколько лет!
Игла выпала из тонких, нежных пальцев Леокадии.
— Ты на меня сердишься, Павлик? — спросила она, и в ее глазах, поднятых на брата, впервые вспыхнула теплая искорка симпатии.
— Конечно, в восторге трудно быть от такого приема, — ответил он уже мягче.
Но Леокадия, словно пожалев о минутной слабости, еще ниже склонилась над вышивкой и суше сказала:
— Я никогда не претендовала и не претендую на то, чтобы кто-то был в восторге от моего общества.
— Если бы ты только захотела… — заговорил Павел, подходя ближе. — Ведь у нас с тобой никого нет на свете… С кем же, как не друг с другом, делиться нам своими печалями?..
Она вздрогнула и подняла голову.
— Делиться, — повторила она. — Зачем? Я привыкла молчать.
— А у меня другой характер! — вспылил Павел. — Я еще, слава богу, не изверился, не стал нелюдимом и молчальником!
— Твое счастье! — бросила сестра, не поднимая глаз.
