- Господа! - сказал я собравшимся, - человек, который имеет честь обращать к вам настоящее слово, с гордостью может засвидетельствовать, что он человек принципа. Если вам угодно будет спросить, что такое принцип? то я отвечу вкратце: принцип - это образ действия. Следовательно, в дальнейшем все будет зависеть от того, как вы поведете себя. Есть вещи, к которым я отнесусь благожелательно; есть вещи, на которые я посмотрю с снисходительностью, и есть вещи, которых я не потерплю. Пусть процветает торговля, пусть земледелие принимает неслыханные размеры, пусть воздвигаются монументы - на все это я буду смотреть сквозь пальцы. Пусть молодые люди предаются свойственным их [возрасту] играм и забавам - и на это я взгляну снисходительно, потому что не ученые нам нужны, господа, а доблестные. Но... ммеррзавцев... негодяев... возмутителей общественного спокойствия... я не потерплю!
Сказавши это, я погрозил пальцем, сверкнул глазами и удалился.
Сознаюсь откровенно, я сделал ошибку: не нужно было грозить пальцем. Пальцем грозить следует, когда знаешь наверное, что люди виноваты; но когда видишь людей в первый раз, m подобного рода жест легко может поставить их в недоумение. Так именно и случилось. Вечером того же дня я узнал от своего секретаря, что в обществе уже возникли превратные толкования.
- Что же рассказывают эти негодяи (и опять-таки я сделал ошибку, ибо негодяями следует называть только тех людей, о которых наверное знаешь, что они негодяи)? - спросил я, возмущенный до глубины души.
- Да говорят-с, что вы изволили кулаком пригрозить-с?
- Ну-с?
- Еще говорят, что изволили всех обозвать мерзавцами-с.
- Дальше-с?
- Обижаются-с. - Понимаю. Это все умники. Составьте мне к завтрашнему дню список этих молодцов. Я их уйму.
Я не мог скрыть своего волнения. Едва успел сделать первый шаг - и уж противодействие!
- Позвольте, однако ж, почтеннейший! - обратился я к секретарю, - разве прежде не бывало подобных примеров?
- Помилуйте-с, очень довольно бывало. И все слушали-с. Только вот с тех пор, как эта самая власть упразднилась...
- Какая власть? какая власть упразднилась?
- То есть не упразднилась-с, а так сказать... Он взглянул на меня и вдруг присел.
- Извольте идти! - указал я ему на дверь.
Но этому вечеру суждено было остаться в моей памяти. Едва отпустил я секретаря, как явился мой помощник.
- Ну, что, любезный коллега, управим? - весело обратился я к нему.
- Коли власть, так, стало быть, надо управить-с! - отвечал он очень развязно, - только вот что осмелюсь вам доложить: с тех пор как упразднилась эта самая власть...
Я даже вскочил от негодования.
- Помилуйте! - воскликнул я, - об чем вы говорите! о каком упразднении власти! Mais ca n'a pas de nom {Но это неслыханно.}.
И что ж? весь вечер толкались у меня разные провинцияльные тузы (что-то вроде начальников каких-то частей, которых обязанность состоит в том, чтобы противодействовать), и весь вечер я слышал один и тот же refrain: {припев.} с тех пор как эта власть упразднилась... Я просто был вне себя.
- Да это какая-то деморализация, господа! - говорил я, - как! вы, представители... mais au nom de Dieu {но ради бога.}, да какой же вы власти представители? упраздненной, что ли?
- И все-таки власть упразднилась, - ответил какой-то акцизный, пренахально смотря мне в глаза.
ТАШКЕНТЦЫ ПРИГОТОВИТЕЛЬНОГО КЛАССА
ПАРАЛЛЕЛЬ ПЯТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ
Василий Поротоухов провел цветущие дни юности в кабаке. Там он узнал тайну обращения с сильными мира сего, там же получил и первоначальные понятия о науке финансов.
Отец его, Вонифатий Семенов Поротоухов, в просторечии Велифантий, проще Лифантий, а еще проще Лифашка, был целовальником в бедном уездном городишке Чернолесье, в одной из северо-восточных русских губерний. Кабак стоял на выезде из города и, за исключением базарных дней, был мало посещаем. Зато в базарные дни ни один мужик не проезжал мимо, чтоб не зайти в длинное одноэтажное здание, почерневшие стены которого имели в себе притягивающую силу магнита. В эти дни кабак бывал набит битком, пенное лилось рекою, и пьяные песни с утра до поздней ночи оглашали окрестность.
