Уже с год, как Серега распустил свою собственную бригаду, и парни разбрелись кто куда, то пытаясь по Серегиному примеру осесть в частной жизни, то прибиваясь к чужим компаниям, где все равно оставались чужаками среди безбашенных отморозков. Два самых верных Серегиных кореша жили в Минске и особняком от любых бригад вели свой отдельный промысел, а в редких случаях надобности надежно являлись на Серегин зов. Более всего Серега хотел совершенно уйти в свою отдельность да так и доживать, неспешно обдумывая, что же в конце концов сотворила с ним жизнь (а если сбрендить и поверить Мешку — что он сам сотворил с ней). Но при Серегином авторитетном статусе совсем отделиться от вчерашней судьбы не получалось. Малявой, звонком или еще как Серегу выдергивали то на подогрев голяковой зоны, то для тушения какого-либо беспредельного вспыха. Один или с верными минскими корешами Серега срывался на зов, повергая в панику нашу богушевскую улыбчивую медсестру Ленку, ставшую невероятной удачей Серегиной жизни. Ленка эту свою панику стоически скрывала, понимая (а больше — чувствуя) Серегины жизненные правила, хотя и не принимая их. Правильные понятия требовали тащить принятый груз до конца — без срока давности и выхода на пенсию, и это было действительно правильно.
Да и все в жизни мы делаем навсегда — набело, без черновиков и, стало быть, без поправок. И ничего не отменить...
В это вот неуютное для Сереги время я его и застал, когда с юмористом Жвадориным мы приехали в мой родной поселок. Сам Серега ни единой складочкой не выдавал ту безнадегу, что ознобно сквозила надорванной душой и срывала в перебой его верное сердце. Он сидел голый по пояс — бронзовый, крепкий, литой (хлопни его по спине — и услышишь колокольный гуд). Очки в тонкой золотистой оправе необыкновенно ему шли — натуральный профессор, только без этих вечных профессорских сомнений и зыбких предположений, а надежный и уверенный.
Перед Серегой на книжной подставке был раскрыт ментовской боевик, а плотно забитая книгами полка за его спиной свидетельствовала, что подобная макулатура была его постоянным чтением. Все это Серега читал из чисто профессионального интереса, снисходительно отмечая нагромождение диких нелепиц и с удивлением обнаруживая потом эту же дичь в доходивших до него историях реальной жизни его разнообразных знакомцев. Выходило так, что эти недотыки переставали жить своим разумением (а где им его взять?) и выстраивали свои дела по прочитанному в этих враных книжонках. А может, прав Мешок и жизнь сама собой лепится по написанному?..
— Брось ты эту лабуду, — сказал Жвадорин, присмотревшись к тому, что Серега читал. — На, почитай лучше мою книжку.
Он надписал экземпляр из заготовленной в дорогу пачки — Серега очень сдержанно поблагодарил и отправил жвадоринский шедевр куда-то за спину. Это было не по привычным Жвадорину правилам: сначала надо было прочесть дарственную надпись, потом — обрадоваться, а Серега...
Здесь все было не по известным Жвадорину правилам, и, наверное, это его угнетало. Он ехал ко мне на родину знаменитым сатириком-юмористом и писателем, а приехал всего-то моим другом. Ни оглушительная баня с еще более оглушительным застольем, устроенные моим соседом, ни грандиозная уха на берегу Кичинского озера, затеянная бывшим одноклассником и по совместительству главой районного рыбнадзора, не в силах были окончательно разгладить эту морщинку. На празднике ухи, затянувшемся далеко в ночь, Жвадорин даже взялся накручивать себя фантазиями о покупке дома где-нибудь на озерном берегу, и все для того только, чтобы стать здесь своим, а не залетным гостем безо всяких прав на обладание всей вокруг очарованной красотой.
— Свой, не свой — какая разница? — вопрошал он у прибившегося к празднику местного аборигена. — Я же все равно смотрю на эту роскошь... Любуюсь...
— Смотри — не жалко, — по-доброму разрешил хмельной абориген, но уязвляло само его разрешение (хоть и доброе)...
— А приехать сюда с лодкой?.. Наловить рыбу?.. Это я могу?
— Разом з им? — Абориген кивнул в мою сторону. — Знамо дело — лови.
— А без него?
— Спросися — чаму ж не пазволить?..
— А без спросу?
— Без спросу — не надо бы... Можа кепска выйти...
— Я — знаменитый писатель!
— Знамо дело... Спросися... Чаму не пазволить?
Жвадорин пухленьким колобком перекатывался по озерному берегу от одной группки моих земляков к другой, и еще несколько раз я слышал все более печальный жвадоринский возглас: “Я — знаменитый писатель”, но прежде чем уплыть в полную благодать, я придумал, как его порадовать. С утречка я забежал к соседу, к которому мы собирались зайти попозже, — предупредил, что вместе со мной будет великий писатель, и попросил, чтобы его встретили с максимальным уважением.
— Так это ты — Навумин сябр? — расплылся в уговоренном уважении сосед, приглашая нас со Жвадориным в избу. — Ён казау, что ты — писатель. Ты памог бы мне жалобу написать в контору — вот добра было б...
