Мериамон наклонила голову и ждала.
— Госпожа, — сказал евнух, — моя госпожа просит…
Мериамон вздохнула.
— Иду, — сказала она.
Шатер был тот же самый. Ничего не изменилось. Воздух был неподвижен, женщины ходили только из спальни в другую комнату и обратно. Нужно было решиться, чтобы выйти наружу и увидеть солнце, нужно было долго собираться с духом, чтобы закутаться в покрывала и сходить на базар. Мериамон подозревала, что они не в силах решиться на такое дважды. Ей было их почти жаль, хотя они и были персы.
Во внешней комнате, где ей пришлось ждать бесконечно долго, не было никого. Во внутренней была только Барсина, а около ее ног сидел евнух.
Но Барсина изменилась. Срок родов приближался, она очень растолстела, но была спокойна. Сидя на резном, обитом ковром кресле, в широком одеянии пурпурного цвета, густо затканном золотом, она казалась изображением божества.
Ее ясные глаза рассматривали Мериамон с пристальным интересом.
— Ты хорошо выглядишь, — сказала она.
— Я хорошо себя чувствую, — ответила Мериамон.
— Так и его величество говорил мне. Ревность?
Мериамон удивилась. Вроде бы нет.
Только интерес, и если не тепло, то что-то вроде сочувствия.
— Надеюсь, — сказала Мериамон, — что мои сиделки не слишком дорого заплатили за то, что позволили мне убежать?
— Царь разобрался с ними, — ответила Барсина.
— Милостиво?
— Очень, — сказала Барсина. — Он отослал их с эскортом обратно к их отцам. Он сказал им, что в его армии нет места для дураков. Может быть, Великий Царь найдет им лучшее применение.
Мериамон медленно вздохнула.
— Это не наказание.
— Нет? Их отцы предпочли бы не получать их обратно. Ведь они же были пленницами, а весь мир знает, что варвары делают с женщинами, которых захватили.
— Но не Александр.
— Мир еще не очень хорошо знает его. Они видят в нем только варвара, не больше. К тому же он так молод.
— Гор молод, и эллинский Дионис. Но они все равно боги.
— Если бы их жизнь была коротка, знали бы их как богов?
За этим спокойствием скрывался острый ум. Мериамон признала это, наклонив голову, даже с легкой улыбкой.
— Ты знаешь, кто такой Александр.
— Это может увидеть и слепой, — сказала Барсина.
— Даже перс?
— Я почти эллинка.
— Нет, это не так, — возразила Мериамон. Красивые брови сошлись на переносице.
— Ты ненавидишь нас. Ты по-настоящему ненавидишь нас.
— Не тебя, — возразила Мериамон. — Не тебя как таковую. Но за то, кто вы есть.
— Почему?
— Нужно ли объяснять?
— Я достаточно эллинка, чтобы понять, — ответила Барсина.
Мериамон засмеялась. Достаточно непринужденно, и, казалось, напряжение исчезло.
— Ну конечно. Ладно, любила бы ты нас, если бы мы отняли вашу империю, отняли вашу свободу, разрешив вам почитать ваших богов, но поступая с ними по нашей воле, чтобы вы не забывали, кто хозяин?
— Но так уж заведено в мире, — сказала Барсина. — Победитель становится побежденным, и новый победитель, в свою очередь, тоже. Время Египта прошло. Время Персии тоже, наверное, близится к закату перед лицом нового царя из Македонии.
— Тебе это не больно?
— Мне больно. Но я принимаю это. Такова воля небес.
— В этом разница между нами, — сказала Мериамон. — Египет не принимает такого. Он или царствует, или восстает.
— И все же его боги принимают всех, кто приходит, и делают их своими.
— Кроме ваших.
— У нас нет богов, которых мы могли бы дать. У нас есть только Истина.
— Истина не одна. У нее столько же обличий, сколько богов на небесах.
— Но… — начала Барсина и остановилась. Снова села и поджала губы.
— Понимаешь, — сказала Мериамон, — ваша вера знает противоположности, то есть двух, которые не могут никогда стать одним, не могут иметь ничего общего. Ваш царь, ваша вера, ваша магия — ничего похожего у нас нет.
— Мы не были несправедливы к вашему народу.
— Нет? Артаксеркс разбил нас и сокрушил наших богов, зарезал священного быка Аписа прямо в его храме. Ты называешь это справедливостью?
— Это было давно, — сказала Барсина. — И этому была причина. Вы восстали против него.
— Мы взяли то, что принадлежало нам.
— Вы были побеждены.
— Нас нельзя победить.
Воздух звенел, как от ударов клинка о клинок. Барсина напряглась, почти вскочив на ноги.
Медленно, но она уступила. Мериамон, которая вообще не садилась, опустилась на ожидавшее ее кресло и заставила себя успокоиться. Когда она сочла, что может управлять своим голосом, то сказала:
— Теперь ты поняла?
— Нет, — отвечала Барсина.
— Значит, никогда не поймешь.
— Никогда.
Наступило молчание, на удивление мирное.
— Я понимаю, почему ты ушла от нас, — сказала Барсина. — Мы для тебя невыносимы.
Мериамон предпочла промолчать. Молчание затянулось. Мериамон не собиралась прерывать его. Барсина заговорила снова:
— Ты будешь со мной, когда родится мой ребенок?
Мериамон удивилась.
— Ты хочешь, чтобы я была при этом? Даже зная то, что ты знаешь?
— Твоя ненависть чиста. И ты целитель.
— Среди моего народа не самый лучший.
— Лучше, чем кто-либо здесь.
— Не сейчас. В свите царя есть жрецы Имхотепа. Он прикажет им позаботиться о тебе.
— Жрецы, — сказала Барсина. — Согласятся ли они стать евнухами, чтобы их допустили ко мне?
