– – Кузен! Родной брат не смог бы сделать для меня большего, чем сделали вы! – я придаю своему лицу выражение самого искреннего восхищения. – Если когда-нибудь я смогу хоть в малой степени отплатить вам за оказанные мне услуги, то, Вилли – максимум честности во взгляде и восторга в голосе – я в тот же момент буду в вашем распоряжении! Но как вам удалось добиться такого чуда?
Вилли глядит именинником. Он долго и с подробностями повествует, как решился просить аудиенции у кайзера, как предварительно говорил с бабушкой, рассказав ей о великой любви между русским цесаревичем и принцессой дома Гогенцоллернов, как они вместе убеждали деда в необходимости помочь молодым влюбленным… Моретта слушает, затаив дыхание. Все-таки здесь, в старом, добром XIX столетии, люди весьма и весьма наивны… Я подавляю невольную улыбку. Мне совершенно ясно, что старый и мудрый кайзер, который всю жизнь ратовал за германо-русский союз, вместе со своим железным канцлером, в первый же день нашего пребывания в Берлине просчитали и цель визита, и возможные выгоды, и все ожидаемые сложности. Недаром же кронпринц вместе с супругой были под благовидным предлогом удалены из столицы, а Баттенберг, несмотря на все свои старания, так и не сумел со мной встретиться, ни прилюдно, ни, тем более, наедине. Хотя о последнем можно только пожалеть: на дуэли я бы наверняка его ухайдакал. И не потому, что я такой великий фехтовальщик, а потому, что у меня свои взгляды на поединки. Клинок клинком, а пневматический пистолет с отравленной иглой – совсем другое дело. Это уже гарантия победы. Не поймите неправильно: я не трус. Но будет неразумно сдохнуть только от того, что какой-то проходимец научился шпынять стальным дрючком лучше меня. У меня еще не было поединков, но Васильчиков уже освоил свое оружие и готов всадить иголку в любого оппонента по моему выбору…
Однако теперь надо решать, как мне сообщить милым "предкам" о своем выборе. С посольскими мне удалось договориться пока не сообщать в Петербург животрепещущие новости об амурных похождениях наследника престола, а папарацци в те времена еще не существовало. Но по приезде домой все же придется доложить о "проделанной работе". Ну, папеньке, положим, все равно. Я ему "заряженный" штоф поднесу, так он вообще дай бог, чтоб Викторию-Моретту от Виктории-Вдовы отличил. А вот с маменькой будут проблемы… Господи ты боже мой, да что ж Дагмара так ненавидит Германию?! Датско-Прусская война отгремела двадцать лет назад, да и условия мира были не так уж тяжелы. А она все никак простить не может… Ну, да ладно: бог не выдаст – свинья не съест. Авось вспомнит, как любила своего первого жениха, моего рано усопшего дядюшку, проникнется и растает… А не растает, так в Сибирь отправлю, после смерти папаши…
Моретта не поехала проводить меня на вокзал. И правильно: нечего инициировать лишние слухи и домыслы. Уже у нашего салона-вагона Вильгельм крепко берет меня за руку:
– – И так, мой друг, решено: не позднее Рождества мы будем у вас.
– – Нашего Рождества, кузен?
– – Разумеется, вашего. Было бы просто невозможно уехать из столицы на Рождество, – он широко улыбается, и берет меня за локоть. – Но что я могу вам обещать: за эти три месяца мы все постараемся вышвырнуть этого мерзавца Баттенберга из Берлина, да и с территории Рейха.
Он еще раз широко улыбается, от чего его знаменитые (в будущем) усы топорщатся и воинственно приподнимаются вверх. Эге, если он собирается вышвырнуть Баттенберга, то значит помолвка… Нет, какой я все-таки молодец! За три недели решил вопрос, над которым Европа, сколько я помню билась больше трех лет!
Кузен Вилли радостно сообщает мне, что кайзер рассчитывает на помолвку после Рождества. На его лице светится такое детское счастье, что плюнув на маскировку, я обнимаюсь с Вильгельмом. Правильно про него было… нет, будет написано: "Последний император был истинным рыцарем, не смотря на несколько взбалмошный характер…" Или не будет написано, а появятся строки, прославляющие гений, благородство и уникальные способности к прозрению третьего (но отнюдь не последнего) императора Второго Рейха.
Вот так, господа исследователи времени. Исправлять теперь мои дела будет ой как непросто: попробуйте-ка разорвать такие отношения! Эдак вы из Вильгельма законченного русофила сделаете. В общем куда ни кинь – везде клин!..
Под звуки духового оркестра поезд медленно трогается. Я стою у окна и машу рукой Вильгельму, который отдает мне честь. Вот, промелькнули здания вокзала, прощай, Германская сторона. Так, теперь стоит сесть и все хорошенько обдумать, как будем вести себя дома…
– – Ваше Высочество, разрешите?
– – Заходите, Павел Карлович, прошу.
Ренненкампф проходит в салон, и останавливается передо мной.
– – Государь, мы тут с князем посоветовались…
– – Постойте, Павел Карлович, как вы меня назвали? – или я ослышался и принял желаемое за действительное, или… Или мои действия приносят первые плоды?