— Ну и что, — ответил Абу Салех, смеясь и показывая отличные зубы прямо с рекламы зубной пасты, — тогда я бы взял ее силой и ей это даже понравилось бы. Женщины любят силу!
— Ты плохо знаешь Мариам, шейх, — осадил я веселье Салеха, — ты и твой отец этим неразумным действием ввергли бы свой народ в длительную войну и, не дай бог, зачахни Мариам в твоем гареме, будь я на месте ее отца, я бы не успокоился, пока не уничтожил всех вас.
Салех сразу стал серьезным и ответил, что не хотел бы быть моим врагом, а вот другом и союзником — очень бы хотел…
— Посмотрим как дальше дело пойдет, может, мне удастся уговорить раса не мстить вам, я бы тоже не хотел войны, — сказал я принцу, — умные люди всегда договорятся между собой и найдут решение, устраивающее обе стороны. Но выкуп и обмен на моего человека это не отменяет, не я напал первым, а за ошибки надо платить — золотом и кровью. Кровью заплатили те, чьи кости уже обглодали гиены и шакалы, а вам с отцом придется заплатить золотом.
— Говорил я тебе, Абу-Салех, что надо провести разведку, и только после этого действовать — подал голос очухавшийся полковник слегка заплетающимся языком, — но этот твой дядя Аббас, не зная ничего о противнике, очертя голову полез в схватку, мол, его боевые верблюды сейчас сомнут эту горстку белых пришельцев. И где теперь твой дядя и его сын — они ведь были в первых рядах, что не положено военачальнику, славы им захотелось видите-ли — затоптать слабого противника.
— А где дядя Аббас с сыном? — спросил я неудачливых пустынных воителей.
— Не знаю, не видел, но к них были такие же винтовки Маузера, как и у нас с оберстом, саблю дяди я видел среди трофеев казаков, поскольку он с ней не расставался в походе, по преданию, она принадлежала самому Салах ад-Дину[283], дамасская сталь его была в состоянии легко разрубить европейский доспех. А лазутчиков я посылал, только они не вернулись…
Так вот чья сабля досталась мне в качестве трофея, самого легендарного султана Саладдина. А дядя Аббас или его сынок и прострелили руку казаку, так как только из одной винтовки Маузера стреляли, у остальных трех были чистые стволы, а две из них — Абу Салеха и оберста, так и остались в седельных чехлах.
Узнал у полковника, не по Генеральному ли Штабу он служил. Выяснилось, что да, тогда спросил, слышал ли он о перестрелке с иностранным шпионом в берлинской гостинице где-то полгода назад, газеты как-то невнятно написали, погиб агент или был взят в плен. Захмелевший полковник не стал упираться и доложил, что агент был взят живым, но раненым в руку. Спросил, есть ли у него связь с Берлином, так как я могу его обменять на этого агента, но, чтобы быть уверенным в том, что это именно он и не ведут ли против меня игру, я хотел бы задать три вопроса, из которых узнаю, что это именно тот человек, в котором я заинтересован. Полковник ответил утвердительно. Тогда я сказал, что подготовлю вопросы, когда придет гонец с подтверждением условий выкупа и передам с ним вопросы. Как только я получу ответы, я оговорю условия освобождения захваченного агента и отпущу полковника, когда от агента придет телеграмма, что он в безопасном месте и в отношении его выполнены все условия. Тут полковник сообразил, что его меняют отдельно и я объяснил, что в письме отцу Абу Салеха вообще не упоминалось об оберсте Шлоссере, так что это — отдельная песня, как говорят в России: ведь вы сдались нам уже после того как письмо было отправлено с пленными.
Потом пообедали, я спросил Нечипоренко, не свиная ли тушенка будет в щах? Оказалось, что свиную тушенку уже всю съели с гречневой кашей. Остались популярные в войсках говяжьи консервы "Щи с мясом и гречневой кашей" — два блюда в одном флаконе, то есть в жестяной банке. Попросил, если казаки будут варить кулеш с салом, приготовить для Салеха что-то без сала.
— И чего вы возитесь с этим басурманским принцем, Александр Павлович? — проворчал подъесаул. — Будь моя воля, пристрелил бы я его, чтоб не мучился и других не мучил. Вы его и лечите, и на носилках его носят и горшок за ним выносят, теперь еще и готовь отдельно… И немец этот толстый — та еще обуза.
— Дорогой Аристарх Георгиевич, этот "басурманский принц" — гарантия того, что мы с вами и наши люди живые увидим Харар через неделю. Так что если тяжело, я сам для него буду готовить кашу. А толстый немец свиное сало трескать будет за обе щеки, а нужен он мне для того, чтобы на него выменять из германской тюрьмы хорошего человека, русского полковника и Георгиевского кавалера.
