Каждый опытный небоход знает множество молитв Розе Ветров, призванных оградить воздушный корабль от бесчисленных опасностей небесного океана — от кровожадных акул и дикарей-людоедов, от штормовых ветров и опасных перегрузок, от сотканных тлетворными чарами воздушных чудовищ и вечно голодного Марева, чья бездонная пасть готова проглотить любой корабль вместе с мачтами и парусами… Одна лишь Алая Шельма, предводительница пиратской банды, относится к хозяйке ветров без должного пиетета. Ее баркентина уже семь лет то взмывает в обжигающие высоты небесного океана, то скользит над самым Маревом, словно бросая вызов Розе Ветров и всем ее воздушным течениям. Но этот странный курс отнюдь не случаен. Уже много лет Алая Шельма с необъяснимым упорством ищет то, чего, как известно, не существует в природе. Она ищет Восьмое Небо.
«Если по пробуждению вы обнаружили, что ваше лицо имеет
нездоровый вид, кожа бледна, а поры ее расширены, не
пренебрегайте народными рецептами. Прикажите слуге или
смешайте сами два пуассона сельтерской воды, половину сетье
крепкого «Франш-Коте», чьи плоды выращены не ниже семи
тысяч футов, щепотку асафетиды, дольку лимона и чайную
ложку осетровой икры. После чего добавьте колотого льда и
долейте доверху хорошим выдержанным коньяком. Эта
чертова смесь никак не скажется на вашей коже, но, проглотив
ее, вы, по крайней мере, доживете до завтрака»
Барон фон Ш. «Воздушный волк 38-й параллели».
…глаза у нее были огромные, из тех, что кажутся бездонными. В таких глазах может утонуть фрегат в полной парусной оснастке, враз уйти на двадцать тысяч футов в непроглядную голубую зыбь. Волосы — роскошные, густые, цвета темного эля, что подают только в трактирах на Вангуарде, и теперь эти волосы, точно мягкие водоросли, щекотали ему шею.
— Не слишком ли долго тебя носило по ветрам, пират? — спросила она вкрадчиво, очаровательно прикусив губу, — Может, пора бы пришвартоваться? У меня на примете как раз есть одна уютная тихая гавань… Хочешь ли бросить там якорь?
— Считай, что мой якорь в твоих руках, дорогуша.
Он потянулся к ней, пытаясь одновременно сорвать рубашку. Непростая задача, когда руки заняты вплоть до последнего пальца, а зубы стучат от сдерживаемой страсти. Неудивительно, что она легко выпорхнула из его объятий, шутливо хлопнув прохладной ладошкой по щеке.
— Ах ты дурачок!.. Правильно про вас, пиратов, говорят, вы все немного того…
— Истинную правду говорят, — забормотал он, сам не понимая, что несет и пытаясь задержать ее, но его собственные руки, обычно сильные и уверенные, сделались непослушными, слабыми, точно двигались в плотной воде, — Еще один поцелуй, моя прекрасная госпожа! Одарите старого пирата еще одним поцелуем и, клянусь, отныне все ветра в этом небе для меня будут виться вокруг вас…
Ему удалось схватить ее за плечи и притянуть к себе. Коснуться на упоительно-долгое мгновение мягкой кожи. К его изумлению она вдруг взвизгнула и вырвалась с неожиданной для столь хрупкой девушки силой:
— Идиот! Что это ты такое творишь, селедочная душа?
Он растерялся еще больше.
— Я… Но ведь… Как бы…
Ее прекрасные губки надулись от возмущения.
— Болваннеотесанный! Чего ты ко мне-то лезешь? Икра вон, в ведре под трюмо! И лучше бы тебе заняться ею побыстрее, вместо того чтоб заниматься чем-то подобным!.. Извращенец! Я знала, что у пиратов вроде тебя нравы те еще, но чтоб так…
— Какая икра? — только и выдавил он, чувствуя себя необычайно глупо в полуголом состоянии и не зная, куда деть руки, — Какое ведро?
Она лишь устало закатила глаза.
— И почему со мной всегда так? Только встретится подходящий парень, как окажется извращенцем! Мама мне еще когда говорила — не связывайся с такими…
Только тут он сообразил опустить взгляд чуть ниже приятных выпуклостей на ее платье и беззвучно охнул: вместо стройных девичьих ног от талии начинался рыбий хвост. Большой рыбий хвост, украшенный кокетливыми плавниками с розовым отливом и изумрудной, под цвет глаз, чешуей. Он вздрогнул, рефлекторно подался назад, открыл рот, чтоб что-то сказать, но…
…проснулся.
И чуть не заорал, увидев огромный полупрозрачный глаз, с любопытством пялящийся на него в упор.
— Брысь! — Габерон испуганно замахал руками, уронив подушку, — Брысь отсюда, чертова тварь!
Толстый карп лениво вспорхнул к потолку каюты и неспешно закружился там, точно шхуна, подыскивающая место в гавани для стоянки. Габерон швырнул в него подушкой, но, конечно, промазал. Зато попал в лампу, висящую на крюке, и мгновенно залил едко пахнущим китовым маслом половину каюты. Карп, нарезавший круги около бимса, даже остановился на секунду, с любопытством поглядывая вниз. Неудивительно — в краткой, но прочувствованной тираде Габерон использовал не только широко известные словечки из корабельного лексикона, но также и довольно заковыристые конструкции, известные лишь ямасирским краболовам и каботажникам Гангута.
Судя по всему, карп настолько свыкся с обществом Габерона и его каютой, что не посчитал нужным оскорбиться. Напротив, с интересом выслушав канонира, он спустился и дружелюбно ткнулся холодным скользким носом Габерону в шею.
Взбешенный и потерявший терпение Габерон распахнул иллюминатор, впустив внутрь порыв душистого свежего ветра, вооружился вешалкой и после некоторых усилий вытолкал наглую рыбину наружу. Карп покидал каюту явно неохотно, подчиняясь лишь грубой силе. На память о себе он оставил прилипшие к зеркалу и шкафам чешуйки, залитую китовым маслом койку и отвратительный запах.
