– Корабль.
А-а, ну да, всё время забываю. Им же объяснять надо, привидениям и всяким там восставшим. То ли дело живые. Они и не видят меня, и не слышат, потом только, когда без крыши остаются, начинают орать… Как будто до меня тогда можно доораться.
– Корабль вот, – показываю на дом.
– То есть?
– Ну, мне осталось его только угнать. Понимаете, у нас на Венере…
– …небольшая проблема с домами, поэтому мы их берём у других. Ну, а что корабль – дом, так это в нашей природе, так нам удобнее быть всегда рядом с теми вещами, что нам дороги.
– Вы собираетесь угнать мой дом?
– Если вы не против.
– Я против!
– Тогда летим со мной.
Привидение молча глазеет на меня, я – на него. Старичок, кажется, даже не помнит о недавней истерике, в его глазах, уже давно потускневших, вдруг загораются звёздочки.
– Прямо на Венеру? – уточняет он.
– Прямо на Венеру, – подтверждаю.
– А они? – кивает на дом.
– Они тут останутся.
– Точно?
– Точнее некуда.
– И я больше не услышу, как они восхваляют моё скопидомство, благодаря которому им досталась такая куча денег?
– Не услышите – это в худшем случае, не вспомните о них – это вернее всего.
– А… а что же я там делать буду? – спрашивает робко, словно боится, что я сейчас отменю приглашение.
– Жить, – говорю, – в домике своём будете, как раньше жили. Только без воплей родственников. Мне вы не помешаете, я всё равно вечно занят.
Звёздочки в глазах почившего владельца дома разгораются. Он делает пару шагов вверх по лестнице, потом бросается ко мне, лезет обниматься, целует, пожимает руки.
– Да где ж ты раньше был, благодетель?!
– А Паганини сыграть можешь?
Могу. Отчего не мочь. Я всё могу. И Паганини. И Моцарта. Музыку ветра, который запутался в струнах виолончели…
Играю. Случайный прохожий кривит губы. Стоит, надвинул цилиндр, только нос торчит. Трость свою, из чёрного дерева, вертит в руке, да ногой по мостовой постукивает в такт.
Зеваки подходят ещё, останавливаются, слушают. Дама с собачкой, талия рюмкой затянута в корсет, утирает глаза кружевным платком. Дети с гувернанткой, в одинаковых костюмчиках и круглых шапочках, одинаково раскрывают рты.
Прохожий с тростью бросает монетку в раскрытый футляр. Круглая жёлтая монетка, с большими цифрами. Я такой раньше не видел. Ничего, сойдёт. Верно говорят: берёшь чужие, отдаёшь – свои…
Я всё жду, когда появится Она.
Она приходит по вечерам, когда солнце садится в спутанные кроны деревьев. Иногда это бывает раньше, иногда позже. А чаще всего её нет. И я стою на тротуаре под фонарём, пока из заведения напротив не выйдет последний клиент. Это предлог, жалкий предлог для полицейского. Он знает с моих слов – и это правда – что мне нужны деньги. Очень, очень нужны. И что я готов играть что угодно для любого за одну, самую мелкую, монету.
Вечер опускается незаметно. Вот чёрная тень от ратуши, от её башни с большими круглыми часами, перечеркнула мостовую, уткнулась острым пальцем в окна борделя. Нет, нет, на самом деле это заведение мадам Петунии, известной модистки. У неё под крылышком работает несколько достойных юных девиц. Очень искусных в деле пошива нижнего белья. От клиентов отбоя нет…
Полицейский останавливается возле меня, раскуривает сигару – подарок мадам Петунии. У мадам отличные сигары.
– Ветерок сегодня, – говорит. – Скоро домой?
Киваю. Знаю, что ветрено. Это он так, для разговора. Вынимаю из кармана отложенную для него долю. Он, как всегда, берёт не глядя, но всегда надкусывает монетку. Дружба – дружбой, а фальшивые шиллинги – врозь.
– Ветерок, – отвечаю. – Скоро домой.
Полицейский уходит, попыхивая сигарой. Последние окна из огненно-красных становятся чёрными – солнце зашло.
Велосипедист в вязаном трико и спортивном кепи катит мимо, шуршат новенькие шины. На ходу бросает мне монету в футляр. Ловко, я так не умею. Всё, что я могу – играть на виолончели. Здесь я виртуоз. Директор театра всегда говорил: «Господин Бонифаций, вы настоящий мастер. Ваши пальцы нужно хранить в банковской ячейке!»
Он больше не говорит так. Последние слова, которые директор мне бросил, вместе с выходным пособием, были не для дамских ушей.
Только идиот станет ссориться с владельцем заведения, в котором работает. Видно, господин Бонифаций не слишком умён.
В первый раз я увидел Её год назад. Большие глаза, как у испуганной птицы, худенькие плечи, и скрипичный футляр, прижатый к груди. Потом мне довелось увидеть и саму грудь – белую и нежную, в прорехе разорванной блузки. А ещё жирную руку господина Амбросия – владельца театра, шарящую там, между белых полукружий, мнущую розовый кружок соска…
Жалобный крик, треск рвущейся блузки, звук оплеухи, разбитая губа, пятна крови на щеке – и запутавшийся в декорациях виолончелист, увидевший лишнее.
Потом сплетни, тихий скандал за кулисами и в кулуарах: пропала дорогая скрипка. Кто взял, неизвестно, но люди видели… ох уж эти молодые вертихвостки!
Скрипку вскоре нашли, а в составе оркестра Она так и не появилась.
