Но через год нам пришло письмо из Венгрии.
Написанное хорошим детским почерком. И туда было вложено золотце. Даже два. Сиреневое и темно-бронзовое.
Мама, конечно, позвонила в иностранный отдел Союза писателей, спросила, есть ли там человек с венгерским языком. Сказали, что человек есть, но он сейчас в отпуске. Или на больничном, не помню… Так всё это и ушло в песок, как говорится.
Но через полгода пришло еще одно письмо. Тем же почерком, и тоже с золотцем.
Мне даже неловко стало перед тем венгерским ребенком (я не смог понять по подписи, мальчик это или девочка). Так, на минутку неудобно. Тем более что я готовился к экзаменам, и у меня было полно других дел. А папа начал тяжело болеть, и ему тоже было не до писем.
Хотя, конечно, нехорошо. Сидел в каком-то неудобопроизносимом венгерском городе прилежный ребятенок (по почерку видно — отличник) и писал письмо незнакомому писателю в далекую страну. И подарил ему на память золотце. Может, для него самого это золотце было сердечной памятью о новогоднем празднике, о конфетах, подаренных бабушкой, которая приехала из другого города…
А ему не ответили.
Сейчас вот вспоминаю, и стыдно.
Но с другой стороны: вдруг оказалось бы, что это хорошенькая девочка, всего лет на пять моложе меня. Началась бы переписка. Я бы в нее влюбился. Она бы приехала на каникулы в Москву, а потом я к ней, в ихний Фигразбереш.
В результате я бы на ней женился. И скорее всего, уехал бы к ней в Венгрию.
И меня бы не было. Вот этого меня, который сейчас. Даже подумать страшно. Не надо, не надо! Хотя ответить на письмо надо было. Там было такое искреннее золотце.
— Мечтаю гулять здесь каждый вечер, как выйду на пенсию, — сказал мне мой товарищ; дело было на набережной Москвы-реки, где Воробьевы горы; он живет недалеко, и мы вчера там прогуливались после пасхального обеда.
Сказав это, он вдруг рассмеялся.
— Что такое? — спросил я.
— Когда мне было лет двенадцать, — сказал он, — я ехал на речном трамвае мимо этого места, смотрел на зеленый склон и мечтал, что здесь будет мой дворец!
— Дворец? — Я не понял.
— Да, да, дворец, — сказал он. — Мне было двенадцать, я был школьник, я был юный пионер, но я мечтал, что буду самым главным в нашей стране. Я очень смутно себе представлял, как моя должность будет называться. Может, даже царь! А что? Неважно. Но вот тут, над рекой, среди пышной зелени, будет стоять мой личный дворец! Смешно. Потом я вырос, поступил в институт. Но, проезжая мимо Воробьевых гор, я думал, что все равно буду жить именно здесь. Тут, кстати, есть дача одного академика, слева от моста, если из города. И у меня будет такая же. Рядом. Потому что я тоже буду великий ученый и большой начальник. Вот. А потом я мечтал, что у меня будет кабинет в здании Академии наук, с видом на реку, набережную и мост. Но наш институт в другом месте… — Он вздохнул. — А вот теперь, значит, мечтаю сидеть здесь на скамеечке.
— Смешно, — кивнул я.
— Но я же не просто
— Ну и правильно! — сказал я. — Не наоборот же, в самом деле. Еще смешнее было бы наоборот.
— Не знаю, — сказал он.
И мы пошли дальше гулять. Я, кстати, тоже не знаю.
Когда и о чем надо мечтать? В какой очередности браться за дела?
А даже если бы знал. Теперь-то какая разница?
