Сам снимаю с него рубашку, мягко толкаю, заставляя улечься. Переворачиваю на живот, глажу по спине, прослеживая пальцами позвонки и тонкие белые шрамы. Наверное, от плети.
Глупо спрашивать, за что могли высечь сына колдуна.
Небольшой флакон с маслом всегда стоит у кровати. Дотягиваюсь до него, лью слабо пахнущую какими-то благовониями жидкость на ладонь, смазываю член. Прохожусь пальцами меж ягодиц мальчишки. Он чуть раздвигает ноги, позволяя мне.
Я всегда трахал его так. Лицом вниз.
Никто ведь не запретит мне изменить обычное положение дел.
Легко переворачиваю мальчишку, раздвигаю его ноги, нависаю сверху. Он тяжело дышит, отвернув голову. Слегка возбужден.
Задумчиво провожу пальцами по его впалому животу, обвожу ямочку пупка, спускаюсь ниже. Луи вздрагивает, напрягается. А когда я дотрагиваюсь до его члена, шепчет:
– Не надо…
И я вижу, как он комкает в пальцах простынь, не решаясь отстранить мою руку. Но возбуждение не скроешь. Он хочет этого.
– Не бойся, – касаюсь губами его уха. – Я не сделаю больно.
Он кивает и выгибается всем телом, когда я осторожно толкаюсь. По хрупкому телу проходит волна дрожи, Луи тихо хрипло дышит, отвернув в сторону лицо.
– Посмотри на меня, – приказываю.
Испуганно раскрывает глаза, закусывает дрожащую губу.
Тяжело опускаю на его острое плечо руку и толкаюсь еще раз, сразу набирая темп. Тело хочет своего. Я не был ни с кем две недели.
Напряженный член мальчишки лежит на животе, на розовой головке – капелька смазки. Но Луи лежит подо мной, зажмурившись, и все так же комкает простынь, не прикасаясь к себе.
Покорный и тихий.
Я кончаю глубоко в его теле, замираю на секунду, пытаясь справиться с ощущениями. А потом накрываю ладонью его член.
Луи вздрагивает, мотает головой, тянет руки, пытаясь было отстранить меня, но тут же испуганно убирает их. Шепчет:
– Не надо, господин!
– Кончи для меня, – ласкаю его, прохожусь ладонью по всей длине, зацепляю большим пальцем головку.
И он кончает с глухим отчаянным всхлипом. Сжимается, словно в ожидании удара. Весь его живот и моя рука в тягучих белых каплях.
Целую его в мокрый от испарины лоб. Потом в переносицу.
Замирает, как мышь перед змеей.
Прикасаюсь к его плотно сжатым губам. Целую с нажимом. Он подчиняется, приоткрывает рот, позволяя мне.
Хороший мой.
– Почему ты так боишься? – заглядываю во влажные от непролившихся слез серые глаза.
– Вы ведь убиваете наложников… – выговаривает одними губами.
Убиваю?
– Где ты такое услышал? – спрашиваю его мягко.
– Так делают демоны из легиона, господин, – голос у мальчишки срывается от напряжения. – Это все знают. Один наложник на одну ночь.
– Сколько ты живешь в моем доме? – я осторожно выскальзываю из его тела и провожу пальцами меж его ягодиц, чувствуя еще теплую влагу.
– Три месяца, господин, – сжимается от моих прикосновений.
– И ты все еще жив, – глажу его чистой рукой по мягким волосам. – Я не убью тебя, не бойся.
– Спасибо, гос… – прикусывает губы, смотрит на меня вопросительно.
– Посмотри сюда, – материализую в руке богато украшенный легкий кинжал. – Если не берешь украшения, возьми это.
– Я ведь раб, – не решается протянуть руку.
– Я не делал тебя рабом, – качаю головой.
Он прикусывает на секунду губу, а потом берет оружие. Стискивает в пальцах.
– Ты ведь хочешь убить кого-то? – такое желание не спрятать от демона.
– Да, – шепчет хрипло.
– Хочешь отомстить за родных? – это ведь император руководил казнью тогда. В тот день сожгли человек двадцать.
– Да, – повторяет едва слышно.
Обнимаю его и говорю в аккуратное ухо:
– Я обещаю: завтра ты всадишь лезвие в его сердце. А мои воины сожгут город.
Слова отдаются сладким чувством внутри.
Луи не отвечает.
Вынимаю кинжал из его стиснутых побелевших пальцев, откладываю в сторону. А мальчишка вдруг протягивает мне руку, и на его раскрытой ладони вспыхивает призрачное белое пламя.
– Так у тебя есть дар, – осторожно касаюсь его руки. Пламя холодное и почти осязаемое.
Но он снова молчит. А я пораженно наблюдаю за тем, как на его запястье на коже проявляются словно вырезанные ножом знаки.
Клятва на древнем языке.
– Я буду всегда принадлежать вам, господин, – мальчишка говорит это, глядя мне в глаза.
– Глупый человек, – заглаживаю пальцами кровоточащие знаки, убирая боль. – Ты и так принадлежишь мне.
Он засыпает на моей груди. И в первый раз за долгое время я ощущаю покой.
