— Не упомню — из каких он дворян, про это в Дворянском собрании надо справляться, — отозвался Абрютин. — Но дом этот, и имение он у наших купил, у Петраковых. Два старичка жили, в имение не ездили, решили в Санкт-Петербург перебраться, поближе к дочери. У дочери двое детей, но им ни дом в Череповце не нужен, ни имение. Сказали — лучше наследство деньгами или петербургской квартирой. Очень радовались, что покупатель нашелся. Калиновский грозился имение в порядок привести, сад регулярный разбить. Но сразу скажу — цену не знаю, не спрашивал.
Были бы мы наедине, обязательно бы укорил Василия — дескать, как же так? Всегда считал, что исправник все обо всем знает.
Но каменный дом, думаю, тысячи три, не меньше, усадьба со службами — не меньше тысячи. А сколько стоит поместье — даже гадать не стану, это от многих факторов зависит. И от размера, и от урожайности. Опять-таки — какой дом, далеко ли речка?
— Сам чем займешься? — поинтересовался Абрютин, решив, что уже можно переходить на ты. Кивнув на мою левую руку, сказал: — Если побаливает — скажи, сами все сделаем. Твоя задача — руководить. Ты, если хочешь, в стороночке посиди. Я вообще тебя не хотел тревожить, но, сам понимаешь, обстоятельства.
Ну да, понимаю. И прав исправник, что сразу меня позвал. Иначе точно, все списали на самоубийство.
— Я пока письменный стол осмотрю, в бумагах пороюсь. Авось, что-нибудь полезное отыщу. Не похоже, что убийство совершено с корыстной целью, но как знать? Потом Якова допрошу. Нужно уточнить — не пропало ли чего? Кем он тут будет? Камердинером или дворецким? Как понимаю, он покойника обнаружил?
— Так точно, Яков первым и будет, — отозвался Ухтомский. — Прибежал в участок, заявил — мол, пришел в кабинет, а барин в петле висит. Я сразу к господину исправнику, он уж об остальном распорядился. А Яков прежде у Петраковых служил, а они, когда уезжали, всех стариков, вроде его, господину генералу передали. Да он и сам уже в столицу не поедет, зачем?
— Тогда, пожалуй, бумаги могут и подождать, — решил я. — Сейчас, как труп увезут, а наш разгневанный Парацельс уедет, тогда я дворецкого и допрошу.
— Иван Александрович, — подал голос Ухтомский. — вы уже в который раз его высокородие Парацельсом именует. Позвольте полюбопытствовать — а кто это такой?
Эх, чего это я разбудил лихо? Федышинский только и ждет, чтобы снова начать урчание и ворчание. Но сам виноват, что распустил язык.
— Был такой врач, а еще химик, астроном и прочее, а жил давненько, в 16 веке. Он, в отличие от прочих медиков, которые все болезни лечили кровопусканием, начал лекарства составлять, — принялся разъяснять я. — Считал, что человек состоит из тех же веществ, что и прочие тела природы — моря, океаны, земля. Значит — внутри человека есть ртуть, свинец, золото, и сера и все прочее. Все перечислять не стану, но вы поняли. Если человек здоров, значит, все вещества в наличии, а заболел, так чего-то не хватает, нужно добавить — может, серы недостает, а может, ртути.
— Эх, Иван Александрович, что за чушь вы несете? — возмутился Федышинский. — Небось, тоже статью Бриера прочли? Заверяю — учение Парацельса гораздо старше самого Парацельса, сам Гиппократ теорию равновесия вывел, а швейцарец все достижения себе присвоил. Думаю,как вспомнили о Парацельсе, так и забудут. Вот, скажите, вам известно его настоящее имя?
Про Бриера не слышал, но настоящее имя Парацельса знал. Историк я, или где?
— Как раз знаю, — хмыкнул я. — Его настоящее имя Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм.
Федышинский с уважением посмотрел на меня, а я не стал излагать известные мне подробности из жизни Парацельса. Ими, в свое время, с нами щедро делился наш профессор, читающий лекции. Например, мы узнали о том, что великий ученый не любил мыться и менять одежду, считая это напрасной тратой времени. Чего доброго, Михаил Терентьевич примет это на свой счет.
А вообще — мне работать надо, а не болтать о великих и выдающихся. Но как тут работать, если телега до сих пор не пришла, а эскулап над душой стоит?
Впрочем, кое-что можно сделать.
— Спиридон, а где слуга? — спросил я у городового.
— Так и стоит, в коридоре, — отозвался Савушкин.
Яков, как стоял, упершись лбом, так и стоит. Осторожно похлопав старика по плечу, добился, чтобы тот повернулся лицом ко мне. Ух ты, а ведь он так и не закончил рыдать. Слезы, как текли, так и текут.
М-да, тяжелый случай. Впечатление, что слуга не хозяина потерял, а близкого родственника.
— Прости, дружище, что отвлекаю, но мне твоя помощь нужна, — мягко обратился я. — Я следователь, расследую смерть твоего хозяина. Зовут меня Иваном Александровичем. Нужно кое-какие вопросы задать.
— Ничего говорить не стану, — ответил старик, едва шевеля губами.
А вот это уже интересно. Такое впечатление, что его кто-то здорово испугал.
— Я пока ничего и не спрашивал, — улыбнулся я. — У меня и протокола нет, я так, из чистого интереса. Выслушаешь, сам решай — отвечать или нет. Узнать хотел — почему в кабинете мебели мало?
