Мы с Василием не стали обсуждать — чья правда правдивей. Отца, который приютил сына и не захотел выдавать полиции, или дяди, который сдал племянника властям. Как следователь, я целиком и полностью одобряю действия Ефрема, проявившего э-э… а что он такое проявил? Не то бдительность, не то высокий уровень гражданственности и законопослушания. А чисто по-человечески считаю дядюшку сволочью.
А ведь Митрофан, как я понимаю, сам был не против, чтобы сыночек ушел. Или, чтобы его вернули в армию, но стеснялся выдавать сына. Зато он теперь чистенький, а брат мерзавец и доносчик.
Спал не слишком хорошо, потому что мешало все: и ноющая рука, и зашибленная грудь, а еще жесткая лавка. Заснул лишь к утру, но за ночь с лавки ни разу не навернулся.
Выяснилось, что левая рука, хотя и побаливает, но слушается. А как бы я с одной-то рукой умывался, не говоря уже о такой сложной процедуре, как натягивание штанов? Про все остальное умолчу.
Главное, что хуже не стало, голова не болит, вставать и ходить могу. А то, что на левой части груди багровел синяк — это ерунда. Синяки имеют обыкновение сходить, пусть и не сразу.
Значит, можно ехать в славный город Череповец. Вот только, сначала позавтракаем.
— Василий, хозяин меня загубить решил? — поинтересовался я, ковыряясь в миске с запаренными отрубями, залитыми молоком.
Чем-то они напоминают мюсли, которые любила употреблять на завтрак моя бывшая девушка, а я понять не мог — чего хорошего находят люди в такой гадости? Но мюсли, хотя бы есть можно, а это?
Но исправник, перед которым стояла точно такая же миска, меня не поддержал.
— Как у нас говорят — ешь, да не блей, — сурово ответил Абрютин, деловито вылавливая из молока какую-то отрубину (как будет отрубь в единственном числе?). — Андриану я велел завтрак сготовить, чтобы раненому было полезно. Видишь, я тоже мучаюсь?
Плохо, что исправник не мой подчиненный — уволил бы надворного советника на хрен. А то, что Василий мучается, так это он сам виноват. Заказал бы на завтрак что-то съедобное — лучше всего яичницу с салом.
Ситуацию улучшило появление на столе чая и хлеба с маслом. Все-таки, это больше напоминало завтрак. Я и сам в прежние времена ограничивался бутербродом с чаем или кофе, а завтракал на третьей перемене.
Супруга старосты — пухлая немолодая матрона, поглядывая на меня с сочувствием, принялась намазывать масло на мой кусок.
— Да я бы и сам, — застеснялся я.
— Ничего-ничего, — отозвалась женщина, подсовывая мне здоровенный бутерброд. Погладив меня по спине, вздохнула: — Бедненький вы наш…
С этими словами жена старосты вышла, оставив нас вдвоем.
— Вишь, я еще и бедненький, — хмыкнул я.
— Это учительница постаралась, у которой ты с лавки падал, — усмехнулся исправник.
— А что, уже и про это знают? — обреченно спросил я.
— А ты как думаешь? Зоя Владимировна вчера весь вечер тут околачивалась, обстоятельства выясняла. Говорит — следователь, хоть и молодой, но очень душевный человек, добрый. И душу простой учительницы понимает, что очень странно. Плохо только, что на лавках спать не умеет — все время падает. Плохо будет, если помрет. Переживала и за тебя, и за своего ученика. Шуганул бы — так она тут человек авторитетный, ей здесь деток учить.
Вот так всегда. Случится какая-нибудь глупость или казус — все про то помнят. Но это не только здесь, но и в моем мире. Тут я абсолютно бессилен что-то исправить или изменить. Лучший способ — не обращать внимания или, делать вид, что тебя это не касается.
— Василий, тебе еще рапорт губернатору придется писать? — спросил я, переходя к самому неприятному моменту разговора. — Может, доложишь ему о поимке дезертира, а про мое ранение не станешь упоминать? Меня здесь вообще не было.
— Ща-аз, — отозвался Абрютин с такой интонацией, что я перепугался.
— Вася, ты чего? — робко спросил я, забывая, что не умею обращаться к старшим товарищам по уменьшительному имени. Оказывается — еще как умею.
— Это Ваня, я тебя копирую, — отозвался Его высокоблагородие. Довольный произведенным эффектом, господин исправник спросил: — Похоже получилось?
— Не то слово! Неужели я так противно выражаюсь? — удивился я.
— О, Иван Александрович, у тебя еще противнее получается. Просто ты себя со стороны не слышишь. Иной раз слышу от тебя какое-нибудь словечко — думаю, запустил бы чем-нибудь.
Вишь. Оказывается, не только простых городовых, но самого Абрютина плохому научил. А тот, между тем, продолжил:
— Никак не получится скрыть. Сам знаешь — ежели, сам я губернатору рапорт не подам, другие найдутся. К тому же — а как ты Лентовскому объяснять станешь свое ранение? Допустим, Николай Викентьевич тебя ценит, все разъяснишь ему на словах. Недельку-другую он своей властью тебе дома подержит, с выплатой жалованья. Но над Его Превосходительством еще Судебная палата есть, а ее не только Председатель суда информирует, но и иные лица. Товарищи председателя тоже отчеты сдают.
