Ай да молодцы педагоги в Александровском техническом училище! Внедряют в жизнь то, что еще только-только проявляется в России — занятия физкультурой. А на физру, как я хорошо знаю, любят ходить далеко не все.
— Как же будущий капитан судна, да без физической подготовки? — хмыкнул я. — Или вы сразу на пистолет рассчитываете?
— Какой пистолет? — в один голос спросили мальчишки.
— Мало ли — пираты нападут или бунт на борту, — деловито сказал я.
— Какие у нас пираты? У нас только обезьяны лазают.
Про «обезьян», что обезьянами-то и не были, а являлись ловкими воришками, догонявшими баржи на лодках, а потом быстренько забиравшимися на борт и ворующими все, что можно, я наслышан. Но пока еще ни одного воришку не поймали и ко мне не доставили. Пиратов на Шексне и на Волге и на самом-то деле нет. Были когда-то, но всех повывели. Но это не повод не знать стихи Гумилева.
— Стихи знаете?
— Какие?
— А вот такие — про капитанов и бунт.
И я продекламировал четверостишие еще не родившегося поэта:
— И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет[1].
— Ух ты, а остальное? — вытаращил глаза рыжий Смирнов.
— Остальное сами прочтете, когда училище закончите, — строго произнес я, разворачивая Алексея в сторону города. Не стану подталкивать парня в спину. Сказал лишь: — Если бы капитан занимался гимнастикой, тогда и пистолет бы вытаскивать не пришлось — одному бунтовщику в ухо, второму — пяткой в челюсть, а остальные сами испугаются и в трюм спрячутся.
Парни собрались уходить, но напоследок рыжий пустил-таки «парфянскую стрелу»:
— А наш Тимка Сорокин за вашей Ленкой в прошлом году ухаживал!
— Что⁈ — взревел я. — А ну, стоять!
Кажется, от моего рыка не только мальчишки присели, но и пристав Ухтомский, а наш эскулап, закончивший осмотр, замер на месте.
Сделав шаг вперед, положил руку на плечо рыжего и спросил:
— Что там за Тимка Сорокин?
— Так он уже училище закончил, с прошлого года на пароходе ходит, — испуганно сообщил мальчишка, а его друг — который лысый, поспешно уточнил: — Он только один раз на катке Ленке Бравлиной ремешок на коньках помог затянуть.
— И что за пароход, на котором этот Тимка ходит? — продолжал я допрос, хотя нужно было заниматься чем-то другим, более важным. Куда там!
— Не наш пароход, а рыбинский, до Астрахани ходит.
— Рыбинский — тогда ладно, — слегка успокоился я.
Ишь, какой-то малолетка моей Леночке помогал ремешок на коньках затягивать! Может, он еще и до башмачка дотрагивался? И, вообще, что за дела? Какой-то кадетик когда-то цветок дарил, теперь еще и механик?
— А что бы вы с Тимкой сделали? —полюбопытствовал рыжий. — Побили бы?
— Я бы его господину доктору отдал, для опытов, — отозвался я, смутившись из-за приступа ревности. Пытаясь скрыть собственную дурость, подтолкнул обоих парней в спину.
— Все, молодежь, еще раз спасибо за храбрость, за верность долге и присяге, еще чему-то… благодарю вас от имени и по поручению, а вам пора, вас уже дома ждут с большим ремнем. И вот еще что… — строго посмотрел я на мальчишек. — Чтобы я такого больше не слышал — Ленка Бравлина. Она с сегодняшнего дня учительница женской гимназии. Так что, очень вас попрошу называть в соответствии с должностью — Елена Георгиевна.
— Фи… — поморщился рыжий.
Очень захотелось отвесить парню подзатыльник, но вместо этого я сказал:
— Алексей, а вам понравится, если вас назначат старпомом, а то и капитаном… ладно, пусть старшим механиком, а какой-нибудь прежний приятель начнет орать — эй, Лёха⁈
— Да я ему, — сжал кулаки рыжий.
— Вот-вот… — хмыкнул я. — Так что, вы меня поняли.
Мальчишки ушли, не слишком и торопясь, а я пошел к доктору.
— Не думал, что вы такой ревнивец, — покачал головой Федышинский. — Прямо-таки Отелло череповецкого разлива. Бедная ваша невеста!
Мне снова стало стыдно. На берегу лежит мертвая женщина, возможно, что и убитая, а я тут балаган устраиваю. Но признаваться в дурости и каяться перед Федышинским не стану. Сделав вид, что ничего не слышал, сам «наехал» на доктора:
— А вы, господин Теофраст, по прозванию Парацельс, и так передо мной провинились. Могли бы сказать, что у вас добрые знакомые в Московском университете имеются… Поэтому, лучше скажите — имеется ли в данном конкретном случае злой умысел или это все-таки самоубийство? Можно по шишке определить?
— Скажу так, господин коллежский асессор — а хрен его знает, — отозвался доктор. — Шишку покойная могла и сама набить часа за два-полтора до смерти. Может, простая шишка, а может и та, от которой она сознание потеряла, а потом утопла. Если задачу поставите — вскрытие сделаю, уточню. Но, если судить по моему опыту, это самоубийство.
— Получила удар по затылку, потом сама же разделась до нижней рубахи, зашла на глубину, потеряла сознание и утонула, — вздохнул я.
