Серафим Макарович нервно принялся сворачивать еще одну цигарку, а я задумался. Что меня всегда удивляло — на что люди пьют, если они не работают? Еще в том, своем мире, задумывался. Допустим, начну я пить. Со службы меня турнут, а что дальше-то? Раз-другой в долг дадут, потом перестанут. Дом я продам, и все, что в доме. А что потом? Украсть или ограбить кого? Посадят. Да и характер нужно определенный иметь, чтобы красть. Нет, я, хоть теперь и следователь, но для меня сплошная загадка — на что пьют бездельники, которые, между тем, не крадут, и не грабят?
Урядник, между тем, продолжил свой монолог:
— А я Сергуньке много раз говорил — давай, парень, к кому-нибудь в работники нанимайся. Двенадцать лет уже, лоб здоровый — пора работать, а не милостыню просить. Если к Андриану — тот на весь год возьмет, с крышей, но за харчи, без жалованья. В лавке помочь, по дому подсуетиться. Конечно, работать много придется, а спать мало, зато и сам будешь сыт, и родителям какую краюху принесешь. В батраки — но это на сезон, сено косить, хлеб убирать. Но там уже и харч, и жалованье. Много не заработаешь, даже корову не купишь, но хоть штаны себе справишь. Все понимаю, что жизнь у тебя хреновая, но если работать не станешь, на блюдечке тебе деньги не принесут. Тебе же в возраст скоро входить, а кто за тебя замуж пойдет, если ты милостыню просишь? Уважение-то сызмальства зарабатывать надо. Я ж сам сызмальства работал — и в подпасках ходил, и с углежогами — сучки обрубал, уголь в мешки складывал — то, что по силам было, потом в батраки нанимался. Повезло, что на службу пошел, грамоте выучился, чин и медали получил, да в люди выбился. А он только ржет, да отвечает — мол, птички божие не жнут, и не сеют, а сыты бывают. Врезал я ему пару раз, а что толку? Еще и заскулил — вот, мол, нехорошо сироту обижать! Я, правда, еще раз поддал, чтобы родителей живыми не хоронил, да не прикидывался сиротинкой.
— А что там с медведем-то вышло? — полюбопытствовал я.
— Шел Сергунька по лесу — из Пусторадиц к нам, в Ольхово, а из кустов к нему под ноги медвежонок выскочил. Сергунька, не то от страха, не то от великой дурости его и пнул. Медвежонок-то, понятное дело, не один был. Медведица парня по лесу версту гнала. И догнала бы, если бы он свою котомку с сухарями в нее не кинул. Та, вроде как отвлеклась, а он до поля, а там народ. Штаны обделал, да заикается теперь.
— Может, уроком парню послужит? — предположил я.
— Какое там, — махнул рукой урядник. — Штаны простирнул, да снова по миру пошел. Недавно вон, домой в дымину пьяный явился, налили где-то. Отец его воспитывать стал — мол, сынок, нехорошо это, так он отцу в морду дал. Ладно, что отец пока в силе, накостылял сыночку, а что дальше-то будет?
Вопрос, в общем-то, тоже риторический. Точно, что ничего хорошего не будет.
— Что, орёлики, покурили? — спросил исправник, решивший, что привал слегка затянулся. — Тогда вперед!
Господин надворный советник встал, а личный состав, включая судебного следователя, дружно последовал примеру отца-командира.
До пустоши, некогда бывшей пустынью, дотопали. К тому времени уже и дождь закончился, но мы успели промокнуть по самое не могу.
И что мы узрели? Узрели поляну довольно-таки приличных размеров. По моим прикидкам… полверсты — это точно. Наверное, бывают лесные поляны и побольше, но мне такие не встречались.
Что интересно — кустов на поляне нет, зато имеется несколько участков, где густо росла крапива. Не иначе, там кельи монашеские и стояли. Крапива, как известно, хороший подсказчик для археологов — там, где она гуще всего, там и стояло жилье. А еще могли быть помойки. Кстати, тоже ценная вещь для историка. Так что, копай, не ошибешься.
— И где тут капище? — с недовольством спросил Абрютин.
Определенно, никакого капища на пустоши не было. Спрашивается, где идолы? А где ограда, на которую положено насаживать черепа? Пусть не человеческие, а звериные. В такой глуши, в дремучем лесу, если и должно было быть капище, то непременно посвященное Велесу — покровителю всякой живности, а заодно и охотников с пастухами.
— Так вот же оно! — ткнул урядник куда-то вперед и едва ли не побежал к концу поляны. Мы следом.
Капищем тут и не пахло, зато имелись камни, выложенные по земле в виде змейки. Или спирали. И впечатление, что работа над ее созданием только-только началась. Не поленившись, я ухватил один из камней, сдвинул с места. Похоже, совсем недавно лежит — даже земля под ним не промялась, и червяков нет.
— И что за х…? — удивленно вытаращился Абрютин.
Василий Яковлевич, несмотря на свое армейское прошлое, матерился нечасто. Как правило, это случалось тогда, ежели мой друг исправник был либо чем-нибудь сильно недоволен, либо если он сталкивался со сложной проблемой. А здесь, как я понимаю, и то, и другое сразу.
