– А кто виноват? – с ироническим поклоном возразил Лере. – Я спускаю с себя семь потов, словно негр, а вы в это время развлекаетесь.
– Ах, пожалуйста, без нравоучений!
– Это никогда не вредит, – был ответ.
Эмма унижалась, умоляла; она даже тронула купца за колено своими красивыми длинными белыми пальцами.
– Только уж оставьте меня! Можно подумать, что вы хотите меня соблазнить!
– Негодяй! – воскликнула она.
– Ого, какие мы скорые! – со смехом ответил Лере.
– Все будут знать, кто вы такой. Я скажу мужу…
– Ну что ж! А я ему, вашему мужу, кое-что покажу!
И Лере вытащил из несгораемого шкафа расписку на тысячу восемьсот франков, полученную от Эммы, когда Венсар учитывал ее векселя.
– Вы думаете, – добавил он, – что бедняга не поймет вашего милого воровства?
Эмма вся так и сжалась, точно ее ударили обухом по голове. Лере прохаживался от окна к столу и обратно и все повторял:
– А я покажу… А я покажу… s Потом вдруг подошел поближе и мягко сказал: – Я знаю, что это не очень приятно, но в конце концов от этого еще никто не умирал, и раз другого способа вернуть мне деньги у вас нет…
– Но где же мне их взять? – ломая руки, говорила Эмма.
– Э, да у вас ведь есть друзья!
И поглядел на нее так пронзительно и страшно, что она вся содрогнулась.
– Обещаю вам! – сказала она. – Я подпишу…
– Хватит с меня ваших подписей!
– Я еще продам…
– Да бросьте! – проговорил Лере, пожимая плечами. – У вас больше ничего нет.
И крикнул в слуховое окошко, выходившее в лавку:
– Аннет! Не забудь о трех отрезах номер четырнадцать.
Появилась служанка; Эмма поняла и спросила, сколько нужно денег, чтобы прекратить все дело.
– Слишком поздно!
– Но если я вам принесу несколько тысяч франков, четверть суммы, треть – почти все?
– Нет, нет, ни к чему это.
Он осторожно подталкивал ее к лестнице.
– Заклинаю вас, господин Лере, еще хоть несколько дней!
Она рыдала.
– Ну вот! Теперь слезы!
– Вы приводите меня в отчаяние!
– Подумаешь! – сказал Лере и запер дверь.
На другой день, когда судебный пристав мэтр Аран с двумя понятыми явился к ней описывать имущество, она вела себя стоически.
Посетители начали с кабинета Бовари, но не стали накладывать арест на френологическую голову, отнеся ее к орудиям профессиональной деятельности; зато переписали в кухне все блюда, горшки, стулья, подсвечники, а в спальне – все безделушки, какие были на этажерке. Пересмотрели все платья Эммы, белье, туалетную комнату; все ее существование, со всеми интимнейшими своими уголками, лежало перед этими тремя мужчинами на виду, словно вскрываемый труп.
Мэтр Аран, в застегнутом на все пуговицы тонком черном фраке, в белом галстуке и панталонах с крепко натянутыми штрипками, время от времени повторял:
– Вы разрешаете, сударыня? Вы разрешаете?
Часто раздавались его восклицания:
– Прелестно!.. Очень изящно!
И снова он принимался писать, макая перо в роговую чернильницу, которую держал в левой руке.
Покончив с комнатами, поднялись на чердак.
Там у Эммы стоял пюпитр, где были заперты письма Родольфа. Пришлось открыть.
– Ах, корреспонденция! – со скромной улыбкой сказал мэтр Аран. – Но разрешите, пожалуйста: я должен убедиться, что в ящике ничего другого нет.
И он стал легонько наклонять конверты, словно высыпая из них червонцы. Негодование охватило Эмму, когда она увидела, как эта толстая рука с красными, влажными, словно слизняки, пальцами касается тех листков, над которыми некогда трепетало ее сердце.
Наконец-то они убрались! Вернулась Фелиситэ: Эмма выслала ее в дозор, чтобы она отвлекла Бовари; сторожа, оставленного при имуществе, быстро поместили на чердаке и взяли с него слово, что он оттуда не двинется.
Вечером Эмме показалось, что Шарль очень озабочен. Она тоскливо следила за ним, и в каждой складке его лица ей чудилось обвинение. Но вот глаза ее обращались к заставленному китайским экраном камину, к широким портьерам, к креслам, ко всем этим вещам, услаждавшим ей горечь жизни, – тогда ее охватывало раскаяние, или, скорее, бесконечная досада, не гасившая страсть, а только разжигавшая ее. Шарль спокойно помешивал угли в камине, поставив ноги на решетку.
Был момент, когда сторож, наверно соскучившись в своем тайнике, произвел какой-то шум.
– Там кто-то ходит? – сказал Шарль.
– Да нет, – отвечала Эмма, – это, верно, забыли закрыть окно, и ветер хлопает рамой.
На другой день, в воскресенье, она поехала в Руан и обегала там всех банкиров, о каких только слыхала. Но все они были за городом или в отъезде. Эмма не сдавалась; у тех немногих, кого ей удалось застать, она просила денег, уверяя, что ей очень нужно и что она отдаст. Иные смеялись ей прямо в лицо; все отказали.
В два часа она побежала к Леону, постучалась. Ее не впустили.
Наконец появился он сам.
– Зачем ты здесь?
– Тебе это неприятно?
– Нет… но…
И он признался: хозяин не любит, чтобы жильцы «принимали женщин».
– Мне надо с тобой поговорить, – сказала Эмма.
Он взялся за ключ. Она удержала его.
– О нет, не здесь – у нас.
И они пошли в свою комнату в гостиницу «Булонь».
Войдя, Эмма выпила большой стакан воды. Она была очень бледна. Она сказала: