И она не переставала поддерживать любовную переписку, будучи убеждена, что женщина всегда должна писать своему любовнику.
Но в то время как она сочиняла эти письма, она видела перед собою другого мужчину, призрак, созданный ею из самых пылких ее воспоминаний, из самых увлекательных чтений, из ее затаеннейших желаний; этот образ становился наконец столь живым и доступным, что она трепетала от счастья, не будучи, однако, в состоянии представить его себе отчетливо, — до такой степени он расплывался и исчезал, как некое божество в изобилии своих совершенств. Он жил в лазурной стране, где с балконов спускаются шелковые лестницы, среди дыхания цветов, под чарами лунного света. Она чувствовала его подле себя; вот-вот он придет и возьмет ее всю в одном поцелуе. Чрез минуту, разбитая, она падала на землю; эти порывы любовной грезы утомляли ее сильнее, чем самые неистовые ласки.
Она испытывала общее недомогание и постоянную усталость. Часто, даже получив исполнительный лист на гербовой бумаге, она едва бросала на него рассеянный взгляд. Ей бы хотелось перестать жить или вечно спать.
В четверг на Масленице она не вернулась вечером в Ионвиль, а поехала в маскарад. На ней были бархатные штаны, красные чулки, взбитый парик конца XVIII века, над ухом фонарик. Она плясала всю ночь под яростный вой тромбонов; ее окружала толпа, а утром она очутилась на подъезде театра с пятью или шестью масками, работницами из порта и матросами — товарищами Леона; сговаривались идти ужинать. Все соседние кафе были переполнены. Они высмотрели в гавани плохенький ресторанчик, где хозяин отпер им маленькую комнатку в четвертом этаже. Мужчины пошептались в углу, совещаясь, вероятно, о расходах. В их числе был один клерк, два лекарских помощника, один приказчик, — какое общество для Эммы! Что касается женщин, то по звуку их голоса она вскоре заметила, что все были самого низшего разбора. Тогда она испугалась, отодвинула свой стул и опустила глаза.
Остальная компания принялась за еду. Эмма не ела; лоб у нее горел, веки подергивались, по телу пробегал озноб. В ее голове еще отдавалось дрожание пола, сотрясаемого мерным топотом тысячи пляшущих ног. Запах пунша вместе с дымом сигар одурманивал ее, она почти лишилась чувств; ее отнесли к окну.
День занимался, и большое пятно пурпура расползалось по бледному небу над горою Св. Екатерины. Мертвенно-серая река подергивалась зыбью от ветра; на мостах не было ни души; фонари гасли.
Эмма очнулась и вдруг подумала о Берте, спавшей там, дома, в комнатке вместе с няней. Проехала мимо телега, нагруженная длинными железными полосами; улицу наполнило оглушительное дребезжанье металла.
Она убежала незаметно, сбросила свой костюм, сказала Леону, что ей пора ехать, и наконец осталась одна в «Булонской гостинице». Все кругом, как и она сама, было ей невыносимо. Она хотела бы упорхнуть, как птичка, улететь далеко-далеко, обновиться в какой-то чистой, незапятнанной сфере.
Она вышла из гостиницы, миновала бульвар, площадь Кошуаз и предместье и оказалась на открытой с одной стороны улице, над садами. Шла она быстро, свежий воздух успокаивал ее, и мало-помалу толпа, маски, кадрили, ужин, эти женщины — все исчезло, истаяло, как туман. Придя в гостиницу «Красный Крест», она бросилась на свою кровать в маленькой комнатке второго этажа, где висели картинки из «Tour de Nesle». В четыре часа пополудни ее разбудил Ивер.
Когда она приехала домой, Фелисите вытащила из-за часов какую-то серую бумагу. Она прочла:
«Согласно подлинному судебному приговору, направленному к исполнению…»
Какого приговора? Действительно, накануне ей принесли другую бумагу, которой она еще не видела; поэтому она была ошеломлена словами:
«По указу его королевского величества, именем закона и правосудия повелено госпоже Бовари…»
Пропустив несколько строчек, она прочла:
«Сроком в двадцать четыре часа, без промедления…»
Что же?
«Уплатить сумму в восемь тысяч франков полностью».
А ниже значилось:
«В случае неисполнения госпожою Бовари сего постановления повелевается поступить с нею по закону, а именно приступить к описи и аресту ее движимого имущества».
Что делать?.. В двадцать четыре часа; стало быть, завтра! Лере, подумала она, вероятно, опять хочет ее пугнуть; ей сразу стали понятны все его хитрости, цель всех его одолжений. Что ее успокаивало, это преувеличение суммы долга.
Постоянно покупая и не платя, делая займы, выдавая и потом переписывая векселя, стоимость коих и раздувалась после каждой отсрочки, Эмма мало-помалу сколотила для Лере целый капиталец; он с нетерпением выжидал случая подобрать к рукам эти деньжонки, чтобы приступить к дальнейшим предприятиям.
Она заговорила с ним довольно развязно:
— Вы знаете, что случилось. Это, конечно, шутка?
— Ничуть!
— То есть как?
Он медленно обернулся и, скрестив на груди руки, сказал:
— А вы думали, милая барынька, что я, из любви к Господу, буду до скончания веков вашим поставщиком и банкиром? Надо же мне наконец вернуть мои денежки, будем справедливы!
Она возмущалась показанным в бумаге размером долга.
