Мальчишки в матерчатых туфлях бегали по кладбищу, как будто это был настланный для них паркет, их крики покрывали гудение колокола. Звон ослабевал вместе с качаньем толстой веревки, конец которой, спускаясь с колокольни, волочился по земле. Рассекая воздух своим режущим лётом, с визгом проносились ласточки и мгновенно исчезали в гнездах, желтевших под черепицей карниза. В глубине церкви горела лампада, попросту говоря – фитиль от ночника в подвешенной плошке. Издали свет ее можно было принять за мутное пятно, мерцающее поверх масла. Длинный луч солнца тянулся через весь корабль, и от этого все углы и боковые приделы казались еще сумрачнее.
– Где священник? – обратилась г-жа Бовари к мальчугану, который от нечего делать вертел расхлябанный турникет.
– Сейчас придет, – ответил мальчуган.
В самом деле, дверь в доме священника скрипнула, и на пороге появился аббат Бурнизьен; мальчишки гурьбой кинулись в церковь.
– Вот безобразники! – пробормотал священник. – Одно баловство на уме!
Наступив на растрепанный катехизис, он нагнулся и поднял его.
– Ничего для них нет святого! Но тут он увидел г-жу Бовари.
– Извините, – сказал он, – я вас не узнал.
Он сунул катехизис в карман и, все еще раскачивая двумя пальцами тяжелый ключ от ризницы, остановился.
Заходящее солнце било ему прямо в глаза, и в его свете лоснившаяся на локтях ластиковая сутана с обтрепанным подолом казалась менее темной. Широкую грудь вдоль ряда пуговок усеяли следы жира и табака; особенно много их было внизу, где от них не защищал нагрудник, на который свисали складки красной кожи, испещренной желтыми пятнами, прятавшимися в щетине седеющей бороды. Священник громко сопел – он только что пообедал.
– Как вы себя чувствуете? – спросил он.
– Плохо, – ответила Эмма. – Я страдаю.
– Вот и я тоже! – подхватил священнослужитель. – Первые дни жары невероятно расслабляют, правда? Ну да ничего не поделаешь! Мы рождены для того, чтобы страдать, – так нас учит апостол Павел. А как смотрит на ваше самочувствие господин Бовари?
– Никак! – презрительно поведя плечами, ответила Эмма.
– Да неужели? – в полном изумлении воскликнул простодушный священник. – Он вам ничего не прописывает?
– Ах, я в его лекарствах не нуждаюсь! – молвила Эмма.
Священник между тем все поглядывал, что делают в церкви мальчишки, а мальчишки, стоя на коленях, толкали друг друга плечом и потом вдруг падали, как карточные домики.
– Мне важно знать... – снова заговорила Эмма.
– Погоди, погоди, Наблудэ! Я тебе уши нарву, сорванец! – сердито крикнул священник и обратился к Эмме: – Это сын плотника Будэ. Родители у него зажиточные, вот они его и балуют. А так малый способный, был бы хорошим учеником, если б не лень. Я иногда в шутку называю его Наблудэ. Ха-ха-ха! Вечно он что-нибудь наблудит, напроказит... Недавно я рассказал про это владыке, так он посмеялся... изволил смеяться... Ну, а как господин Бовари поживает?
Эмма, видимо, не слушала его.
– Наверно, как всегда, в трудах! – продолжал священник. – Мы ведь с ним самые занятые люди во всем приходе. Но только он врачует тело, а я – душу! – с раскатистым смехом добавил он.
Эмма подняла на него умоляющий взор.
– Да... – сказала она. – Вы утешаете во всех скорбях.
– Ах, и не говорите, госпожа Бовари! Не далее как сегодня утром мне пришлось идти в Ба-Дьовиль из-за коровы: ее раздуло, а они думают, что это от порчи. Нынче с этими коровами прямо беда... Виноват! Одну минутку! Лонгмар и Будэ! Да перестанете вы или нет, балбесы вы этакие?
Священник устремился в церковь.
Ребята в это время толклись вокруг высокого аналоя, влезали на скамеечку псаломщика, открывали служебник; другие крадучись уже подбирались к исповедальне. Неожиданно на них посыпался град оплеух. Священнослужитель хватал их за шиворот, отрывал от пола, а потом с такой силой ставил на колени, точно хотел вбить в камень амвона.
– Да, так вот, – вернувшись к Эмме, сказал он и, зажав в зубах уголок большого ситцевого носового платка, принялся развертывать его. – Крестьянам тяжело живется.
– Не только одним крестьянам, – возразила Эмма.
– Совершенно справедливо!. Взять хотя бы рабочих в городах.
– Да нет...
– Простите, мне эта среда знакома! И я знаю случаи, когда у несчастных матерей, добродетельных, ну просто святых женщин, не было подчас куска хлеба.
– Но те, ваше преподобие, – возразила Эмма, и углы губ у нее дрогнули, – те, у кого есть хлеб, но нет...
– Дров на зиму? – подсказал священник.
– Это не беда!
– То есть как не беда? По-моему, если человек живет в тепле, в сытости... ведь в конце-то концов...
– Боже мой! Боже мой! – вздыхала Эмма.
– Вы неважно себя чувствуете? – подойдя к пей вплотную, с обеспокоенным видом спросил священник. – Наверно, желудок но в порядке? Идите-ка домой, госпожа Бовари, выпейте чайку для бодрости или же холодной воды с сахаром.
– Зачем?
Эмма словно только сейчас проснулась.
– Вы держитесь за голову. Я и подумал, что вам нехорошо. Ах да, – спохватился священник, – вы хотели меня о чем-то спросить. Что такое? Я понятия не имею.
– Спросить? Нет, ничего... ничего... – повторяла Эмма.
