Позвольте мне с самого начала (прежде чем перейти к предмету нашего сегодняшнего собрания, и я убежден, что все вы разделяете мои чувства), позвольте мне, говорю я, принести дань восхищения нашей высшей власти, правительству, монарху, господа, королю, нашему обожаемому государю, ибо он неусыпно печется как о благо всего общества, так равно и о благе отдельных лиц, ибо он твердой и вместе с тем мудрой рукою ведет государственную колесницу среди неисчислимых опасностей, коими грозит бурное море, и не забывает ни о мире, ни о войне, ни о промышленности, ни о торговле, ни о земледелии, ни об изящных искусствах».
– Мне бы надо отсесть, – сказал Родольф.
– Зачем? – спросила Эмма.
Но как раз в эту минуту голос советника достиг необычайной силы.
– «Прошли те времена, господа, – разглагольствовал он, – когда междоусобица обагряла кровью наши стогны; когда собственник, негоциант и даже рабочий, мирным сном засыпая ввечеру, невольно вздрагивали при мысли о том, что их может пробудить звон мятежного набата; когда злокозненные учения дерзко подрывали основы...»
– Меня могут увидеть снизу, – пояснил Родольф, – п тогда надо будет целых две недели извиняться, а при моей скверной репутации...
– О, вы клевещете на себя! – сказала Эмма.
– Нет, нет, у меня гнусная репутация, уверяю вас.
– «Но, господа, – продолжал советник, – отвращая умственный взор свой от этих мрачных картин, я перевожу глаза на теперешнее состояние нашего прекрасного отечества, и что же я вижу? Всюду процветают торговля и ремесла; всюду новые пути сообщения, подобно новым кровеносным сосудам в государственном организме, связывают между собой различные его части; наши крупные промышленные центры возобновили свою деятельность; религия, воспрянув, всем простирает свои объятия; в наших гаванях снова тесно от кораблей, доверие возрождается, и наконец-то Франция вздохнула свободно!..»
– Впрочем, – прибавил Родольф, – со своей точки зрения, свет, пожалуй, прав.
– То есть? – спросила Эмма.
– Ну да! – сказал Родольф. – Разве вы не знаете о существовании мятущихся душ? Они то грезят, то действуют, предаются то самому чистому чувству, то неистовству наслаждений, – им ведомы все прихоти, все безумства.
При этих словах Эмма посмотрела на Родольфа как на путешественника, побывавшего в дальних странах.
– Мы, бедные женщины, лишены и этого развлечения! – заметила Эмма.
– Грустное развлечение, – счастья оно не приносит.
– А счастье есть на земле? – спросила Эмма.
– Да, в один прекрасный день оно приходит, – ответил Родольф.
– «И вы это поняли, – говорил советник, – вы, земледельцы и батраки, вы, скромные пионеры великого дела цивилизации, вы, поборники нравственности и прогресса! Вы поняли, говорю я, что политические бури, безусловно, более разрушительны, нежели потрясения атмосферы...»
