Они едут, едут молча, обнявшись. С высоты их взору внезапно открывается чудный город с куполами, мостами, кораблями, лимонными рощами и беломраморными соборами, увенчанными островерхими колокольнями, где аисты вьют себе гнезда. Они едут шагом по неровной мостовой, и женщины в красных корсажах предлагают им цветы. Гудят колокола, кричат мулы, звенят гитары, лепечут фонтаны, и водяная пыль, разлетаясь от них во все стороны, освежает груды плодов, сложенных пирамидами у пьедесталов белых статуй, улыбающихся сквозь водометы. А вечером они с Родольфом приезжают в рыбачий поселок, где вдоль прибрежных скал, под окнами лачуг, сушатся на ветру бурые сети. Здесь они и будут жить; они поселятся у моря, на самом краю залива, в низеньком домике с плоскою кровлей, возле которого растет пальма. Будут кататься на лодке, качаться в гамаке, и для них начнется жизнь легкая и свободная, как их шелковые одежды, теплая и светлая, как тихие звездные ночи, что зачаруют их взор. В том безбрежном будущем, которое она вызывала в своем воображении, ничто рельефно не выделялось; все дни, одинаково упоительные, были похожи один на другой, как волны, и этот бескрайний голубой, залитый солнцем, согласно звучащий простор мерно колыхался на горизонте. Но в это время кашляла в колыбельке девочка или же Бовари особенно громко всхрапывал – и Эмма засыпала лишь под утро, когда стекла окон белели от света зари и Жюстен открывал в аптеке ставни.
Однажды она вызвала г-на Лере и сказала:
– Мне нужен плащ, длинный плащ на подкладке, с большим воротником.
– Вы отправляетесь в путешествие? – осведомился он.
– Нет, но... В общем, я рассчитываю на вас. Хорошо? Но только поскорее!
Он поклонился.
– Еще мне нужен чемодан... – продолжала она. – Не очень тяжелый... удобный.
– Так, так, понимаю. Приблизительно девяносто два на пятьдесят, – сейчас делают такие.
– И спальный мешок.
«Должно быть, рассорились», – подумал Лере.
– Вот, – вынимая из-за пояса часики, сказала г-жа Бовари, – возьмите в уплату.
Но купец заявил, что это напрасно: они же знают друг друга, неужели он ей не поверит? Какая чепуха! Эмма, однако, настояла на том, чтобы он взял хотя бы цепочку. Когда же Лере, сунув ее в карман, направился к выходу, она окликнула его:
– Все это вы оставьте у себя. А плащ, – она призадумалась, – плащ тоже не приносите. Вы только дайте мне адрес портного и предупредите его, что плащ мне скоро может понадобиться.
Бежать они должны были в следующем месяце. Она поедет в Руан будто бы за покупками. Родольф возьмет билеты, выправит паспорта и напишет в Париж, чтобы ему заказали карету до Марселя, а в Марселе они купят коляску и уже без пересадок поедут по Генуэзской дороге. Она заранее отошлет свой багаж к Лере, оттуда его доставят прямо в «Ласточку», и таким образом ни у кого не возникнет подозрений. Во всех этих планах отсутствовала Берта. Родольф не решался заговорить о ней; Эмма, может быть, даже о ней и не думала.
Родольфу нужно было еще две недели, чтобы покончить с делами. Через восемь дней он попросил отсрочки еще на две недели, потом сказался больным, потом куда-то уехал. Так прошел август, и наконец, после всех этих оттяжек, был назначен окончательный срок – понедельник четвертого сентября.
Наступила суббота, канун кануна.
Вечером Родольф пришел раньше, чем обычно.
– Все готово? – спросила она.
– Да.
Они обошли клумбу и сели на закраину стены, над обрывом.
– Тебе грустно, – сказала Эмма.
– Нет, почему же?
А смотрел он на нее в эту минуту как-то особенно нежно.
– Это оттого, что ты уезжаешь, расстаешься со всем, к чему привык, со всей своей прежней жизнью? – допытывалась Эмма. – Да, да, я тебя понимаю... А вот у меня нет никаких привязанностей! Ты для меня все. И я тоже буду для тебя всем – я заменю тебе семью, родину, буду заботиться, буду любить тебя.
– Какая же ты прелесть! – сжимая ее в объятиях, воскликнул он.
– Правда? – смеясь расслабленным смехом, спросила она. – Ты меня любишь? Поклянись!
– Люблю ли я тебя! Люблю ли я тебя! Я тебя обожаю, любовь моя!
