«Не волнуйся, Улла, – шепнула я мысленно, сосредоточившись на смятенном разуме девочки и стараясь передать ей ощущение уверенности и безопасности. – Я попробую снять все ограничения, только и ты попробуй успокоиться…»
Значок с перечеркнутой головой находился на затылочной части маски. Чувствуя, куда направлен поток моего внимания, юная диниту склонила голову. Она всё ещё вздрагивала и судорожно дышала, не сводя глаз с прилипшего к ее ногам индрика.
Я провела пальцем по выпуклому рельефу значка. Что ж, попытка не пытка. Даже самая глупая. И, надавив на значок, четко произнесла:
– Идентификация голоса. Владелец Гайя Чудо-Юдо. Деактивировать маску.
От этой попытки я не ожидала никакого результата – так, для очистки совести произнесла, чтоб не думалось, – но значок в ту же секунду загорелся алым, и электронный женский голос ответил равнодушно:
– Владение подтверждено. Требуется государственный промокод. Вы готовы его назвать?
– Нет, – ошарашенно сказала я.
– Запрос отклонен.
– Э-э… минуточку! То есть… Деактивировать все блокировки, физические и ментальные!
– Запрос подтверждён. Блокировка деактивирована в комплексном порядке.
Плечи Уллы при этой фразе затряслись так мелко, что вибрация ее тела передалась и пластиковому столу. Я ухватила ее за руки, заставила пересесть на кушетку и только потом осознала, что эта тряска – результат вовсе не шока или нервного припадка, а отчаянных, долго сдерживаемых рыданий.
Улла всхлипывала, крепко сжимая индрика в удушающих объятиях, но тот не жаловался. Обоих окутывал неистово крутящийся смерчеподобный кокон единой ауры. Его серебро горело и выстреливало мелкими энергетическими разрядами, словно Улла вместе со своим индриком залезла в самый центр шаровой молнии.
И они общались – это чувствовалось ясно, – только на своем собственном языке. Возможно, на родном языке диниту.
Понаблюдав за ними несколько мгновений, я вздохнула и сделала знак Муирне, чтобы та следовала за мной. В коридоре, тихонько прикрыв дверь, проинструктировала:
– Дай им побыть наедине сегодня. Через час начни время от времени заглядывать, интересуйся, не нужно ли чего. Можешь предложить им погулять в саду, только пусть кто-нибудь за ними присмотрит из братьев Дуно. Обед и ужин, как обычно.
Муирне слушала меня с маниакальным вниманием и кивала в такт каждому слову, пока я не рассмеялась выражению ее лица. Как у виртуального болванчика из юморного канала в галанете.
– Госпожа! – со стороны неприметного входа в подвал к нам спешил управляющий.
– Что, Лизен?
– Лау, госпожа! – махнул рукой старый раб, озабоченно хмурясь. – Я запер его на ночь в красной комнате, в подвале, и сейчас, когда ребята из охраны вели его наверх…
Он замялся, явственно пытаясь подобрать верные слова, а в мыслях замелькали образы смутно знакомых лиц двух братьев Дуно. И перекошенная физиономия смазливого социопата, усилиями которого в зверинце недавно творилось черте что.
– Говори как есть, Лизен, – вздохнула я. – Ты же меня уже знаешь.
– Когда Лау вели наверх… он упал с лестницы и сломал руку.
– Ну так веди его в лазарет. Осмотрим руку и наложим ему шину, если кость действительно сломана… Даже преступникам положена медицинская помощь.
– Как быть с охранниками, госпожа? С Бурдом и Солом?
– А что с ними не так? – я закатила глаза. – Они попадали с лестницы вслед за ним и тоже сломали себе что-нибудь?
– Нет, госпожа, – не понял моего сарказма управляющий. – Но Лау утверждает, что это они его столкнули.
– Где он?
Лау оказался в лазарете и старательно изображал умирающего: искривленные губы, зажмуренные глаза, страдальческое выражение лица.
Он расположился на центральной «койке» возле шкафчика с медикаментами, где должен был лежать Гхорр, тяжело раненый по его вине и пребывающий сейчас в лекарственном беспамятстве у самой дальней стены. Только там нашлось свободное место. Две другие кушетки были заняты бодрствующими Шедом и Яки. Перед моим приходом Шед вытирал голову маленьким полотенцем – очевидно побывал недавно в душе для рабов, – и торопливо отложил его в сторону.
Следовало признать: если бы я не читала разум Лау, как открытую книгу, то поверила бы в его страдания. Сломанная рука выглядела паршиво – неестественно изогнутая кисть, стопроцентный перелом. К счастью, закрытый. Но место повреждения раздуло опухолью неимоверно и приобрело нездоровый багровый цвет, как у куска сырого мяса.
– Госпожа… – прохрипел он слабым жалобным голосом, с видимым усилием делая попытку встать. – Простите, госпожа…
– Лежи, – лаконично сказала я и принялась изучать его травму, держась на расстоянии, чтобы не переступать границ густо-жёлтой, как свежая горчица, ауры. Мне было противно находиться рядом.
А Лау казалось, будто хозяйка начала поддаваться жалости и потому осторожничает.
«Да… да… добренькая тупорожка… – вкрадчиво, как удав, приговаривал его разум, возмутительным образом придавая этими мыслями болезненной гримасе Лау ещё больше искренности и убедительности, – …раненому рабу так плохо… жалей меня, жалей… ох, как же мне плохо… о-ох, да, да…»
