Что она здесь делает? Что именно ей нужно? Очевидным мотивом могли быть деньги, ведь она заняла место Рии. Она даже могла бы претендовать на вдовью часть наследства. И все же накануне она отказалась от его предложения о браке, который бы, несомненно, ее озолотил. Хотя, конечно, их «брак» был бы фарсом, поскольку она только выдавала себя за Рию.
А может, она хотела навлечь позор на семью? Но если это было ее мотивом – то что же она могла иметь против них? Если бы она сбежала с ним в Европу, то разразился бы ужасный скандал, куда хуже того, что обрушился на них после бегства Рии с Эдвардом. Но она отказалась от этого. Имелись ли у нее другие причины оставаться в Англии?
И кто такой этот Том? Ее любовник? Ее муж? Сколько мужчин у нее было?
О Боже, кому он, Джеффри, открыл свое сердце и душу?
И тут ему вспомнились слова Хайтауэра, от чего кровь застыла в жилах. «Она была белокурым ангелом с удивительными фиалково-голубыми глазами, которые видно за милю… А когда дама не против…»
Джеффри с негодованием швырнул письмо на стол. В мире не может быть двух женщин, так удивительно похожих на Рию. Значит ли это, что она была любовницей Хайтауэра? Мысль была так отвратительна, что он испытывал сильнейшие физические страдания, от которых кружилась голова и темнело в глазах.
Сейчас ему хотелось ринуться в ее комнату, выбить дверь и потребовать объяснений. Но он пытался держать себя в руках. Ведь все равно он увидит ее за завтраком. А до этого еще достаточно времени для недолгой прогулки. Свежий воздух пойдет ему сейчас на пользу и вернет самообладание. Ревность и ярость сводили его с ума, и ему требовалось успокоиться.
А уж потом он поговорит с Рией. Или с Лиззи?
Когда она спустилась в столовую к завтраку, Джеффри встретил ее ледяной вежливостью. Ее худшие опасения подтвердились, пыл прошедшей ночи остыл так быстро, что она даже насторожилась: не было ли иной причины такого его настроения? Она ответила ему подчеркнуто вежливо, втайне надеясь, что все дело в присутствии слуг. Лиззи не смела смотреть ему прямо в глаза, боясь увидеть в них подтверждение своих опасений. Конечно, он уже пожалел о своем предложении. Краем глаза она заметила слабый румянец на его щеках, едва заметный на линии бакенбард. Очевидно, он был чем-то взволнован.
Они сидели за столом в одиночестве.
– Странно, что бабушка не спустилась к завтраку, – сказала Лиззи, стараясь скрыть дрожь в голосе. Присутствие леди Торнборо сейчас было бы весьма кстати.
– Она просила передать, что утро проведет в своих комнатах.
Голос Джеффри, равно как и его жесты, был чрезвычайно сдержанным.
– Боже мой! – воскликнула Лиззи. – Надеюсь, она не больна.
На самом деле Лиззи не думала, что леди Торнборо вообще в состоянии заболеть, но сейчас она так нервничала, что сказала первое, что пришло в голову:
– Полагаю, виной всему раннее похолодание. Джеймс как-то обмолвился, что ваша бабушка частенько болеет во время первых заморозков.
Барон отложил вилку и впервые за утро посмотрел ей прямо в лицо.
– Но вы должны об этом помнить, ведь у вас исключительная память, – добавил он с усмешкой.
Лиззи в растерянности посмотрела ему в глаза. Она ожидала увидеть в них нежность, сожаление, быть может, чувство вины, но сейчас его глаза застилала пелена гнева. У нее пересохло в горле, и ей, чтобы ответить, пришлось откашляться.
– Да, конечно, ранние заморозки всегда так влияли на бабушку. А я совсем об этом забыла…
Глядя на нее пристально, барон прищурился, и смятение Лиззи еще больше возросло. Ее, казалось бы, безобидные слова вызвали новую волну негодования.
Дворецкий поставил перед Лиззи другую тарелку и наполнил ее чашку чаем. Она сделала глоток, в тысячный раз жалея, что Рия по утрам предпочитала чай, а не кофе. Сейчас ей бы не помешало взбодриться, чтобы взять себя в руки.
Завтрак превратился в мучение; притворная вежливость перед слугами, приносившими и уносившими тарелки, не могла скрыть от нее холодной ярости Джеффри.
Когда они наконец покончили с едой, он спросил:
– Не соизволите ли прогуляться со мной по парку?
– Конечно, – ответила Лиззи с деланой беззаботностью. – Я буду рада составить вам компанию.
Сердце ее болезненно сжалось; она понимала, какой нелегкий разговор ее ожидал. О, она так много хотела ему сказать, но по-прежнему не могла. И ее ужасно тяготила ложь, с которой ей предстояло жить.
Утренний туман был таким густым, что пастбища, живые изгороди и деревья были полностью укрыты непроглядной белой пеленой. Когда они с Джеффри вышли на ведущую в парк дорожку, Лиззи показалось, что они находятся в непроницаемом белом коконе – совершенно скрытые от посторонних глаз.
