В столовой тоже всё осталось на своих местах. Обеденный стол, покрытый когда-то белоснежной, а теперь неопрятной, раскрашенной желтыми пятнами скатертью. Потускневший серебряный поднос со сморщенными, засохшими яблоками. Медный самовар. В центре — ваза с сухоцветами.
Я попыталась вспомнить, какой букет собрала в тот день для столовой, и не смогла. Слишком незначительным тогда это казалось.
Я засмотрелась на стулья с мягкой обивкой, но решила, пока их не брать. Уже привыкла к своим табуретам и скамье, да и тяжело тащить до кухни.
Следующей комнатой была гостиная. Большие панорамные окна в пол и двери, открывающиеся на широкое заднее крыльцо, делали эту комнату любимой для вечерних посиделок летом.
Я подошла к дверям и прижалась лбом к холодному стеклу. Прежде отсюда была видна лестница, по которой я тащила Морейна, и покрытая льдом река. Но теперь вид закрывала высокая ограда.
В гостиной стояли застеклённые шкафы с книгами. Библиотеку начал собирать ещё мой дедушка. У него были книги по истории, философии, политике и естествознанию. Так же на полках стояли тома энциклопедий, словарей, хозяйственных руководств и домашних лечебников. Мой дедушка был просвещённым человеком. Я читала многие из его книг. И всё же мы с бабушкой предпочитали сентиментальные романы и выписывали из столицы в основном их.
Я прошлась вдоль полок, читая названия на корешках. Открыла дверцу и вытащила все три тома «Практического хозяина», подробное руководство по ведению хозяйства в усадьбе. Ещё взяла травник и один из лечебников. Уверена, что смогу почерпнуть там много нужной и полезной информации.
На романы даже не взглянула. Жизнь показала, что в них изложены наивные девичьи мечты, и нет ни слова правды.
После гостиной шла моя комната. В неё я заходила со щемящим чувством нежности к той беспечной жизни, что вела здесь в детстве и отрочестве. Хотя из родных у меня оставалась лишь бабушка, она сумела окружить «свою детоньку» заботой, лаской и теплом.
Я была по-настоящему счастлива и любима в этом доме.
На стенах висели мои акварели. Правда, сейчас они виделись размытыми. Пришлось смахнуть слёзы, чтобы их рассмотреть.
Бабушка настояла, чтобы я училась рисованию. Поначалу я сопротивлялась, но затем втянулась и могла пропадать в лугах или саду с этюдником весь световой день.
Здесь была и полуденная Луговка, и цветущие яблони, и бабушка у пруда с утками. Настоящая история моей жизни в картинках.
На кровати, отгороженной ширмой, так и лежала оставленная мной Мита, сшитая няней кукла. Она была кривоватой и изрядно затасканной, так что я не решилась забрать её в графский дом.
А теперь только улыбнулась своей наивности и двинулась дальше.
В шкафах и сундуках сохранилась моя одежда. Я открыла дверцы первого шкафа. На меня смотрели свёртки коричневой бумаги, старательно подписанные неуверенным почерком Нютки, носившей гордое звание моей горничной.
Нос наполнился ароматами розмарина и тимьяна, веточками которых перекладывали одежду, чтобы уберечь от моли.
Пришлось перебрать несколько полок и ящиков, прежде чем я нашла то, что нужно: сорочки, рубашки, шерстяные чулки, зимняя шапка, шарф, рукавицы, перчатки. Из сундука достала беличью шубку. А потом и валенки.
Всё же мужская одежда была для меня слишком грузной и неудобной.
Свёрток получился увесистым. Пришлось разыскать скатерть и завернуть в неё всё это богатство. Сверху положила книги и завязала узлом, а потом поставила у двери рядом с растрескавшимся от сырости пианино. Даже крышку открывать не стала, чтобы не расстраиваться.
Бабушка любила, когда я музицировала. Иногда вечером она распахивала двери между нашими комнатами и садилась слушать. Наверху пианино лежала толстая пачка нот с романсами, сонатами и пьесами.
Двери в комнату бабушки оставались запертыми уже много лет. У меня духу не хватало распорядиться её вещами. Иногда я впускала туда горничную для уборки, а потом снова закрывала двери.
И вот теперь решилась их открыть.
Ключ хранился на дальней полке бельевого шкафа. Пришлось заново перебирать свёртки.
В замочную скважину я попала не с первого раза. Дрожали пальцы. Да и проворачивался ключ неохотно, со скрежетом, будто сообщал мне, что не стоит этого делать.
Но я была настойчива. Словно где-то внутри, в самом центре груди родилось знание, что теперь я смогу туда войти. Заглянуть в лицо своему прошлому. Проститься с памятью о бабушке и отпустить её.
Будто услышав мои мысли, щёлкнул, открываясь, замок. Дверь заскрипела, но отворилась.
А я набрала побольше воздуха и шагнула внутрь.
Дыхание перехватило. К глазам всё же подступили слёзы, и это было вовсе не от скопившейся за годы пыли. Просто здесь всё оставалось по-прежнему. Казалось, бабушка сейчас выйдет из-за ширмы, улыбнётся и скажет: «Ты уже проснулась, детонька? Ну идём завтракать».
Чтобы дать себе время и совладать с чувствами, я подошла к окну. Раздвинула тяжёлые портьеры, сохранявшие в комнате полумрак.
