Однажды вечером Бланш обнаружила пистолет в ящике стола, где рылась (конечно, у нее был ключ – но Клод опять же не знал об этом) в поисках ключа от винного погреба. Там за рядами бутылок тридцатилетнего бургундского она спрятала несколько немецких мундиров. Клод был не из тех мужчин, которые ходят с пистолетом в кармане, особенно в «Ритце», где каждый, независимо от звания и должности, мог подвергнуться обыску. Она подняла пистолет, наслаждаясь его чистотой и гладкостью.
И попыталась, но не смогла представить ситуацию, в которой муж мог бы его использовать.
Клод никогда не заподозрит, что в тот день, когда он ругал Лили и Бланш за скандал в пивной, они на самом деле устроили диверсию, позволившую Лоренцо и Хейфер – крупной девушке с косами – украсть немецкий военный билет. Нацистский офицер слишком увлекся созерцанием драки двух красивых женщин (Бланш подшила одно из своих вечерних платьев, чтобы оно хорошо село на изящную фигуру Лили), сцепившихся из-за изумленного молодого лейтенанта, который понятия не имел, кто они такие, но наслаждался всеобщим вниманием.
Клоду – Бланш уверена в этом! – даже не снилось, что Фрэнк Мейер передает закодированные сообщения двойным агентам. Он так и не понял, что однажды ночью Бланш включила свет на кухне, чтобы помочь бомбардировщикам союзников обнаружить цель – доки на окраине Парижа.
Клод ничего не знает. Он ничего не видит, ни о чем не думает – кроме своего проклятого обожаемого «Ритца».
Схема работает прекрасно, и Бланш возбуждена – кто не испытывает удовольствия от виртуозной лжи? Она твердо решила не показывать мужу, что разочарована в нем. Бланш в восторге от того, что может быть полезной; в восторге от того, что может навредить нацистам – навредить серьезно, а не просто пнуть их по яйцам. Теперь в «Ритце» она снова может казаться беззаботной, снова может играть в карты со Спатзи и Шанель, не испытывая искушения запустить в него стаканом или обозвать ее тощей сукой и нацистской подстилкой. Она даже шутит с фон Штюльпнагелем – насколько возможно шутить с этой нудной свиньей. Они постоянно спорят о том, кто из его офицеров первым подхватит сифилис, потому что, по мнению Штюльпнагеля, все французские проститутки больны.
У Бланш все еще есть фавориты среди солдат, стоящих в карауле, хотя она скучает по Фридриху, который, как и большинство немецких мальчиков, был отправлен на русский фронт. Немцы, которые теперь служат в «Ритце», старше и угрюмее. В них легче видеть нацистов, а не людей.
Теперь Бланш может сидеть рядом с этими серо-зелеными мундирами в кафе, скромно потягивая кофе и смеясь над их глупыми шутками.
Ведь каждый раз, когда она получает букет фиалок, у нее появляется возможность нанести еще один удар.
Страдает ли она от того, что Клод так легко поддается обману, что он так охотно верит в самое худшее в ней? Смогут ли они исправить это, когда война закончится?
В любом случае, сейчас некогда думать о спасении брака. В этом Бланш убеждается все больше и больше.
– Месье Аузелло! Месье Аузелло! – Без вежливого стука в дверь молодой коридорный, который поступил на службу в «Ритц» всего пару недель назад, врывается в кабинет директора. Этот юноша вызывает у Клода подозрения: у него нет рекомендаций, кажется, нет семьи, о его прошлом ничего не известно. Но Клод все равно нанял его. Мальчик молодой, крепкий и неглупый, а в Париже таких сейчас мало. Большинство молодых людей призваны на службу или отправлены в трудовые лагеря, чтобы делать оружие для немцев (нацисты не доверяют коренным французам, и это единственная причина, по которой их не посылают на фронт).
– Что?
– Генерал фон Штюльпнагель требует вас немедленно!
– Зачем?
– Он не сказал.
Вздохнув, Клод откладывает бумаги и отправляется в другое крыло, кивая охранникам, стоящим в дверях с пистолетами в кобуре. Впрочем, они не обращают на него внимания. В конце концов, господин Аузелло – практически один из них.
Фон Штюльпнагель в последнее время стал еще более непредсказуемым; он то и дело отдает гневные приказы провести облаву на гражданских лиц и расстрелять их в отместку за акты Сопротивления.
Сотня гражданских за одного-двух паршивых немцев. Как ни странно, это просочилось в сознание парижан, даже в их разговоры. Как данность, новая реальность, с которой приходится мириться. Всем французам грозит опасность стать нечувствительными к окружающим ужасам. Вот что делает оккупация – она изматывает вас, пока вы не принимаете зло. Пока вы не перестаете распознавать его. Не то что с ним бороться.
Но порой фон Штюльпнагель бывает общительным, дружелюбным; приглашает Клода в свой кабинет, чтобы угостить бренди. Как будто они и правда приятели. В такие моменты его можно принять за человека.
Пока не начинается очередная облава на мирных жителей.
В последние месяцы Клод старается, насколько это возможно, избегать Штюльпнагеля. Но сейчас его вызвали. Ничего не поделаешь…
Если только это не ошибка. Когда Клод входит в кабинет нациста, фон Штюльпнагель смотрит на него в замешательстве.
