— Говорите все что угодно, — отрезал Клембовский, — но для честного человека вы поразительно везучи, Верещагин. Черт возьми, я бы даже купил у вас немного везения… Вам очень кстати подворачиваются то спецназовцы, то моссадовцы…
— Интересный… пункт обвинения. — Верещагин опустил голову. — Судить человека за то, что он не погиб… до вас додумался только Сталин.
— Ваши семейные проблемы, — отчеканил Басманов, — мне известны. И безразличны. Нам нужно удостовериться, что вы сказали правду. Всю правду, до конца.
— И… каким же образом… вы хотите удостовериться? — спросил Адамс, сжимая пальцы до хруста.
— Я требую медикаментозного допроса. Когда он под скополамином повторит, что не агент КГБ, ЦРУ, МОССАДа или еще какой-нибудь из этих сраных спецслужб, может быть, я и поверю, что сведения о бомбардировке — не пьяный бред и не провокация. А может быть, и не поверю…
— Я хотел бы сказать, что медикаментозный допрос или допрос под детектором лжи ни в коей мере не гарантирует всей правды, — осторожно вставил Воронов. — Есть определенный процент людей, которые реагируют на наркотик неадекватно… Есть люди, которые умеют совершенно искренне лгать, потому что они верят в свою ложь… Есть люди, которых задействовали втемную. Есть, наконец, люди, у которых на наркотик правды жесткая аллергия. Капитан может просто умереть во время допроса.
— Нам придется рискнуть, — пожал плечами Волынский-Басманов.
— Нам — это кому? — покосился на него Кутасов.
— Когда? — спросил Верещагин. — Сейчас?
— Сейчас, милостивый государь! — Салтыков хлопнул по столу ладонью. — Потому что решение мы должны принять сейчас!
— Господин полковник, держите себя в руках, — одернул его Кронин. — Арт, вы согласитесь на медикаментозный допрос?
Верещагин на секунду закрыл глаза.
— Вы мне не верите…
— А с какой стати мы должны вам верить? — спросил Салтыков. — Вы один раз уже всех нас предали. Вы сорвали процесс мирного воссоединения. Вы узурпировали полномочия командующего и развязали войну. Почему мы должны вам верить?
— Это было бы лучше для вас, Артем. — Кронин глядел в сторону. — Вы были бы избавлены от подозрений в… нелояльности, и вообще…
— Это приказ, сэр? — тихо спросил Верещагин у своего командира. У Старика.
Полковник не мог смотреть ему в глаза.
— Да, черт возьми, это приказ.
— Слушаюсь, сэр… — одними губами сказал капитан.
Отодвинув кресло, он встал. Потом склонил голову.
— Мои соболезнования по поводу смерти вашего сына, сэр.
Кронин вздрогнул и развернулся вместе с креслом спиной к двери.
У полковника Волынского-Басманова, настоявшего на медикаментозном допросе, были неважные познания в области медицины и фармацевтики. Медикаментозный допрос — устаревшая методика. Скополамин — средство, от которого отказались еще в 50-х, оно вообще недалеко ушло от старых добрых пыток. Пентотал натрия достаточно эффективен при допросе с детектором лжи (он тормозит сдерживающие центры, у человека снижается самоконтроль), но и пентотал, и детектор были в этом случае почти бесполезны, ибо допрашиваемый находился в стрессовом состоянии. Самописец детектора лжи, как и следовало ожидать, показывал черт-те что.
В общем, было большой глупостью настаивать на том, чтобы капитан Верещагин после допроса снова был доставлен в кабинет главкома. Но Басманов настаивал, а значит — брал на себя всю ответственность за возможные последствия…
— Как вы себя чувствуете? — спросил Флэннеган.
Верещагин не ответил. Это означало, что эта отрава, антагонист пентотала, начала действовать. Болела голова — какой-то новой, очень тонкой болью, словно кто-то выбрал одно-единственное нервное волоконце, где-то за правым глазом, и методично его терзал.
— Расстегните ремни, — сказал он. Голос противно дрожал. — Расстегните эти долбаные ремни!
Во время допроса он просил об этом раз пятнадцать. Наркотик уничтожил то, что осталось от гордости и самообладания, срыл последнюю границу между человеком и безвольным стонущим животным.
Как они могли? Как Старик мог?
— Это соображения безопасности, — треск «липучки», одна рука свободна. Еще одно движение — свободна голова.
Он освободил ноги. Сорвал приклеенный пластырем стетоскоп, выдернул иглу, отшвырнул в сторону. Медик посмотрел на него с укоризной: мол, я тут при чем?
Да ни при чем ты, парень, ни при чем. Все вы, что бы ни делали, всегда ни при чем.
Флэннеган подал ему рубашку.
— Идти сможете?
— А если не смогу? Понесете?
— Главком приказал вас доставить. Надо будет — понесу.
— Еще одну дозу бензедрина.
— У вас будет очень болеть голова.
— С каких пор вас волнует, что у меня болит? Дайте еще один порошок.
— Инъекция подействует быстрее, — сказал осваговец.
— Хорошо, пусть будет инъекция…
Через три минуты он встал, его тут же понесло на стену. Опираясь лбом и ладонями, он перевел дыхание. Бензедрин, адреналин, кофеин… Горящая пакля в уши загнанной лошади. В сознании, как змея на дне колодца, шевелилось жестокое любопытство: а сколько еще выдержит это тело? Когда оно наконец свалится?
— Вы сможете идти? — терпеливо повторил Флэннеган.
— Не очень прямо и не очень быстро.
