В другой комнате квартиры велась более активная работа. Нина Николаевна в своей спальне, намотав на оконный карниз медную проволоку и приспособив ее в качестве антенны к старенькому приемнику «Октава», пыталась хоть что-нибудь разобрать из сообщений радиостанции «Голос Америки» относительно событий в Афганистане. Из-за сильных помех в эфире услышать довелось не многое. Диктор сообщал: «Советские оккупационные войска ведут кровопролитные бои с моджахедами на северо-востоке провинции Газни. Под натиском афганских войск русские отступают, неся огромные потери в живой силе и технике».
Прослушав несколько раз запрещенные передачи «вражьего голоса», Нина Николаевна открывала атлас мира, находила Афганистан и принималась отыскивать на карте город, в котором шли бои. Однажды, заснув перед самым утром, она увидела сон, который едва не стоил ей инфаркта.
А приснилась Нине Николаевне, будто пришла она к холмику свежей могилы ее свекрови, на похороны которой в свое время ей не довелось съездить. Приблизившись, увидела на земле слегка привядшие цветы, а на огромном деревянном кресте – фотографию своего сына. Он был в белой суворовской форме, в фуражке, на околыше которой вместо красной звезды красовался крест. Из-за этого фуражка стала похожей на головной убор медицинской сестры в первую мировую войну.
Проснувшись, она сама себе сказала: «Все, это конец, моего сына на этом свете больше нет». У нее тряслись руки и ноги, кружилась голова. Ни кому об увиденном сне Нина Николаевна решила не рассказывать, так как из опыта знала, что ее сны сбываются в течение трех суток. Обескураженная женщина стала принимать успокоительные лекарства, какие только были в аптечке. Однако предчувствие какой-то непонятной беды не давало покоя.
Прошло два дня. Нина Николаевна казалось не жила, а существовала в предчувствии чего-то страшного. Успокоение не приходило даже ночью. Она лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к шагам, которые доносились из коридора квартиры. Она понимала, что если и придет извещение из военкомата, то днем, но никак не ночью. Другие члены семьи также чувствовали какое-то необъяснимое напряжение.
На третий день Нина Николаевна не пошла на работу. Позвонив начальнику управления, сказала, что ей срочно нужно пойти к зубному врачу. Сидеть дома она не могла, поэтому, взяв внука, вышла на улицу. Походив с мальчиком вокруг магазина «Океан», она через двор вышла на Ленинский проспект и остановилась недалеко от трамвайной остановки. Ее внимание привлек молодой парень в инвалидной коляске, одетый в военную форму. Неторопливо перебирая пальцами по клавишам аккордеона, он пел песни об Афганистане. Женщина подошла чуть ближе, остановилась в сторонке и, взяв малыша на руки, стала слушать. Похоже, певец был слегка выпившим, поэтому пел кричащим голосом, с благодарностью кланяясь людям, которые бросали в картонную коробку мелочь. Нина Николаевна замерла на месте, осмысливая слова песни.
Инвалид заметил стоявшую в сторонке с ребенком на руках и внимательно слушавшую песню женщину, слегка улыбнулся ей. Затем кивком головы поблагодарил мужчину, который опустил в коробку несколько монет и, склонив голову на аккордеон, снова запел.
Слушая песню, Нина Николаевна стояла не шевелясь. По ее щекам катились крупные горючие слезы. Немного успокоившись, она подошла к инвалидной коляске и, вытрусив из кошелька все содержимое в коробку парня, спросила:
– И давно ты, сынок, из Афганистана?
– Чуть больше полугода, как вернулся из госпиталя. – Он внимательно посмотрел на стоявшую перед ним женщину. – Во время боя подорвался на фугасе, и ноженек моих как не бывало. Мне еще повезло, а ребят, которые были со мной рядом, разметало вокруг на куски.
Нина Николаевна была словно в тумане. Она задавала парню один вопрос за другим, а тот с желанием на них отвечал.
– Странно, – сказала она растерянно, – насколько мне известно, в Афганистан отправляют хорошо подготовленных военных и нашу лучшую военную технику. Почему же до сих пор в этой стране нет мира?
