Дракула — внимательный хозяин, он бережет своих гостей… для себя.Рассказ, который можно считать прологом к основному действию знаменитого романа или главой, не вошедшей в каноническую версию.
Когда мы начали путешествие, над Мюнхеном стояло яркое солнце, а воздух был наполнен радостью, какая бывает только ранним летом.
Как раз перед самым отъездом герр Дельбрук (метрдотель гостиницы «Quatre Saisons»,[1] где я остановился), с непокрытой головой спустился к экипажу и, пожелав мне счастливого пути, сказал кучеру, всё ещё придерживаясь за ручку дверцы экипажа:
— Не забудьте вернуться до наступления сумерек. Небо кажется ясным, но, судя по пронзительному северному ветру, может разразиться внезапная буря. Тем не менее, я надеюсь, вы не опоздаете, — он улыбнулся и добавил: — Вы ведь знаете, что сегодня за ночь.
— Ja, mein Herr,[2] — отчеканил в ответ Иоганн, коснувшись своей шляпы, и быстро тронулся в путь.
Когда мы выехали за город, я задал Иоганну вопрос, дав знаком понять, чтобы он остановился:
— Скажите, Иоганн, что это за ночь?
Он перекрестился и кратко ответил:
— Walpurgis nacht.[3]
Затем он достал часы, — огромные, старинные, сделанные из немецкого серебра, величиной с репу, — посмотрел на них, нахмурился и несколько беспокойно пожал плечами. Я понял, что так он выражал мягкий протест против задержки, и откинулся на спинку сидения экипажа, весело показывая ему жестом, чтобы он ехал. Экипаж тронулся быстро; кучер словно хотел нагнать упущенное время. Время от времени лошади вытягивали шеи и с подозрением принюхивались к воздуху. По этой причине я часто оглядывался вокруг. Дорога была унылой, без растительности, потому что мы ехали по выветренному плоскогорью. Во время поездки я увидел дорогу, которая, — судя по виду, ею мало кто пользовался, — пробегала по змеящийся лощинке. Она выглядела так заманчиво, что, рискуя обидеть Иоганна, я велел ему остановиться, а когда он сделал это, я объяснил ему, что мне хотелось бы поехать вниз по этой дороге. Иоганн принялся просить прощения на все лады и, пока говорил, часто осенял себя крестным знамением. Это только разогрело моё любопытство, и я засыпал кучера разными вопросами. Он отвечал сбивчиво, постоянно повторялся и в знак несогласия посматривал на часы.
— Ладно, Иоганн, — сказал я наконец, — я хочу спуститься по этой дороге. Не хотите ехать — не надо, только объясните, что вам в этой дороге не по душе — это всё, о чём я прошу.
Казалось, что в ответ кучер упал с козел — так быстро он очутился на земле. Он протягивал ко мне руки и молил меня не ходить. В его речи было достаточно английских слов, — вперемежку с немецкими, — но я уловил, о чём шла речь. Казалось, он почти был готов рассказать мне о том, о чём ему, очевидно, было страшно даже подумать; но каждый раз он умолкал, повторяя: «Walpurgis nacht!»
Я попытался поспорить с ним, но трудно спорить с человеком, если не знаешь его языка. В итоге приемущество осталось за ним, ибо, хотя он и начал говорить по-английски — довольно ужасно и бессвязно, — он всё время волновался и переходил на немецкий, то и дело при этом глядя на часы. Вдруг лошади забеспокоились и стали принюхиваться к воздуху. При этом Иоганн побледнел и, со страхом озираясь вокруг, он внезапно прыгнул вперёд, схватил лошадей под уздцы и отвёл их на двадцать футов назад. Я последовал за ним и спросил, зачем он сделал это. В ответ кучер перекрестился, указал на место, которое мы оставили, и направил экипаж в сторону другой дороги, продолжая осенять себя крестным знамением, и бормоча, сначала по-немецки, а потом — по-английски:
— Пок-койник, тот… тот… себя убил.
Я вспомнил о старом обычае хоронить самоубийц на перекрёстках дорог:
— А! Теперь понятно: самоубийца! Как интересно!
Но я бы отдал свою жизнь, только бы узнать, что встревожило лошадей. Пока мы разговаривали, раздался звук — нечто среднее между визгом и лаем. Он доносился издалека; но в лошадей будто вселился бес, и Иоганну потребовалось время, чтобы их успокоить. Он был бледен.
— Похоже, волк… но ведь сейчас здесь совсем нет волков, — сказал он.
— Нет? — спросил я его. — Разве волки в наши дни не заходят в окрестности города?
— Давно, давно — забормотал Иоганн в ответ, — весной и летом; но со снегом волки так долго не живут здесь.
Пока он укрощал и успокаивал лошадей, небо быстро затянули чёрные тучи. Солнце угасло, и нас будто бы обдало волной холодного ветра. Это было только дуновение ветра, однако, — и это в этом скорее виделся знак, а не факт, — вновь выглянуло яркое солнце.
Иоганн поднёс руку к глазам и глянул на горизонт.
— Метель идёт раньше времени, — сказал он.
Потом он снова посмотрел на часы, не отпуская крепко сжатых поводьев, — ведь лошади всё еще встревожено били копытами в землю и трясли головами, — и взобрался на козлы с таким видом, будто пришло время продолжить поездку. Я несколько заупрямился и не сразу сел в экипаж.
— Расскажите мне о том месте, — попросил я, — куда ведёт дорога, — и показал вниз.
Кучер опять перекрестился и перед тем, как ответить, прошептал молитву.
— Оно нечисто.
— Что нечисто? — поинтересовался я.
— Селение.
— Значит, там селение?
— Нет, нет. Там никого уже лет как триста.
Моё любопытство возросло.
