— Ладно, — сказала Майя. — Не злись.
Егор лежал на спине и смотрел на небо. Кое-где уже высыпали первые звёзды. Лицо его осунулось, скулы обострились. Он пошевелил одной рукой и скосил глаза на пальцы. Пальцы шевелились. Левая рука была — как мёртвая. Он с усилием дотронулся до неё правой, и левая ничего не почувствовала.
Пошевелил ногами. Ноги вроде целы. Попробовал глубоко вздохнуть — и в глазах замельтешили искры. Сквозь стиснутые зубы вырвался стон.
— Больно? — спросила Майя.
— Руку, паразит, сломал и ребро, — помолчав, сообщил Егор. И надолго замолчал, глядя на мерцающие звёзды.
Когда сделали первую остановку, оба были мокрые и тяжело дышали. Майя сняла брезентовую куртку и укрыла Егору ноги.
Вторую остановку сделали на той самой вырубке, где нынче жгли костры. Здесь у сосны стоял мопед. Егор заметил его, но ничего не сказал, а когда они снова впряглись в волокушу, негромко проговорил:
— Оставь себе мопед. Он твой.
— Я взял его на вечер, — сказал Роман. — Утром заберу отсюда и верну.
— Я сказал: он твой, — почти шёпотом произнёс Егор.
— Не надо — помолчав, ответил Роман. — Езди сам.
— Как знаешь…
Они услышали шум мотора; сумрак прорезали два ярких луча света, пошарив по соснам, ударили в лицо. Майя рукой прикрыла глаза. От деревьев вытянулись длинные колеблющиеся тени, засверкала роса на папоротнике. Розовым огнём вспыхнули глаза Гектора.
Газик подъехал совсем близко и остановился. Распахнулись дверцы, и на лесную дорогу выскочили Пётр Васильевич Поздняков и Святослав Иванович Храмовников.
Майя и Роман опустили волокушу и, стоя рядом, смотрели на них. Гектор с радостным лаем вертелся у ног профессора.
— Боже мой, как я устала, — сказала Майя, моргая: яркий свет бил в глаза.
— Что случилось? — встревоженно спросил Поздняков, подходя к ним и заглядывая в волокушу.
— Медведь его малость помял, — ответил Роман, отирая ладонью пот с лица.
— Тришка? — взглянул на него Пётр Васильевич.
Роман молча нагнул голову. Чёрная растрёпанная прядь свесилась на глаза, но он и не подумал её отбросить. Ему хотелось упасть лицом в мох и крепко зажмурить глаза — так, чтобы не видеть этот ослепительный свет автомобильных фар. При таком ярком свете можно не только заметить слёзы на глазах, но и выражение этих самых глаз… А Роману не хотелось, чтобы сейчас видели его лицо.
Почти все старые делянки были расчищены, сучья сожжены, земля подготовлена для посадки саженцев. Осенью на этих площадках будут высажены тысячи крошечных сосен и елей самых лучших сортов. Если раньше леспромхозовские грузовики делали один рейс, то теперь два: вторым рейсом отвозили ребят в лес, а вечером забирали обратно в посёлок.
В субботу днём членов школьного лесничества собрали в клубе. Все пришли принаряженные, в красных галстуках. Роман попытался у отца выяснить, зачем их собрали, но Тимофей Георгиевич, как всегда, немногословно ответил:
— Узнаете.
Тревожно последние дни было на душе Романа Басманова. После этой истории в лесу Егора Пестрецова в ту же ночь увезли в районную больницу. Тихий и безучастный лежал он на носилках, когда его отнесли к санитарной машине, и упорно смотрел своими косыми глазами на звёздное небо. О чём думал Егор? О том, что, как только поправится, купит новое ружьё, взамен сломанного в схватке, и отправится разыскивать Тришку?..
На днях ездила в больницу мать Егора. Рассказывала, что у него рука в гипсе и на ребре две трещины. Лежит Пестрецов на белой кровати и смотрит в белый потолок… Врач сказал, что он месяц проваляется в больнице.
Народ в посёлке толковал по-разному: одни говорили, что Егор сам виноват, нечего было стрелять в ручного медведя, тем более на том заметный издалека ошейник, и вообще Егор наказан за злостное браконьерство; другие, наоборот, высказывались, что до каких же пор терпеть взрослого медведя по соседству? До чего дошло: человека искалечил.
Роман попробовал на эту тему с отцом заговорить, но тот отмалчивался. По совести говоря, старший Басманов и сам не знал, как всё ещё повернётся. На днях приходил к нему егерь Лапин, и они долго о чём-то беседовали. Роман слышал громкие сердитые голоса, но слов не разобрал, а подслушивать за дверью он посчитал ниже своего достоинства.
Когда Лапин ушёл, Роман с надеждой посмотрел на отца, дожидаясь, что он что-нибудь да скажет. В том, что речь шла о Тришке, у Романа сомнений не было, но отец так ничего и не сказал, хотя и видно было, что разговор с егерем его расстроил.
