Деревня, в сущности, была такой же, как в музее, только в ней все шевелилось, дымилось и пахло. Свирепый воин выжигал каноэ из могучего ствола тюльпанового дерева.
– Еще сутки, – объяснил он, – и на нем можно будет ловить угрей.
– Вкусные? – спросил я с завистью, вспомнив Прибалтику.
– Не пробовал, я вегетарианец.
Зато другой индеец, назвавшийся Тим Серая Глина, обедал олениной.
– Мы едим всех зверей: косуль, бобров, енотов, белок, но не хищников, даже медведей. Ведь они питаются сырым мясом с паразитами. От этого вся зараза. Поэтому индейцы никогда не болели и были здоровыми – футов шесть-семь. Раньше мы никогда не ходили, только бегали, миль по сто в день. И жили лет до ста двадцати, ну, может, до восьмидесяти.
– А правда, – поделился я вычитанным, – что, по обычаю, пленный воин пел прощальную песню собственного сочинения, пока его поджаривали на костре, снимали скальп, засыпали рану углями и вырезали сердце, чтобы съесть и стать таким же смельчаком?
– Мужчины! – мечтательно сказал Тим. – А по-вашему, лучше сражаться, как в Конгрессе: годами воюют – и ни одного трупа?
Я не рискнул ответить, потому что понятия не имел, за кого индейцы голосуют.
Америка, как, скажем, и Рим, родилась в убожестве. Разница в том, что она его заботливо сохранила, ничем не украсив. Чтобы полюбоваться оригиналом, следует посетить первое поселение пилигримов в Новом Свете. Из-за того, что историки остановили часы, здесь всегда один и тот же год: 1627-й. И люди те же, что приплыли четыре века назад. Взяв имя и судьбу одного из колонистов, каждый на плантации не просто играет выбранного из хроники героя, а живет, как он, разделяя веру, предрассудки и языки своего века (семнадцать диалектов, на которых тогда говорили в Англии).
Боясь нападений тех самых индейцев, что и тогда жили по соседству, колонисты окружили свою деревню шатким частоколом и установили четыре пушки на сторожевой башне, служащей заодно и молитвенным домом (занимавшая все воскресенье проповедь была единственным развлечением поселенцев). Выстрелы могли отпугнуть индейцев и пиратов, но вряд ли защитить пилигримов. Их было слишком мало. Из ста шестидесяти человек – лишь шестьдесят мужчин, способных носить оружие, зато уж эти с ним не расставались (тут я впервые понял, почему так трудно разлучить американца с его стволом).
Деревня была бедной, но с видом на море. По улицам, кривым песчаным тропинкам, бродили куры, за забором паслись козы, но не коровы. Низкие дома венчались острыми, на случай снегопада, крышами.
Входя в гостеприимно распахнутые двери, ты встречаешься с живущими в xvii веке хозяевами. Готовые ответить на твои вопросы, они и сами горазды спрашивать.
– Ты учишь в школе языки? – обратилась к вошедшему с нами мальчику оторвавшаяся от плиты матрона.
– Конечно.
– Греческий или только латынь?
– Испанский.
– Зачем? Чему хорошему можно научиться у папистов, идолопоклонников? Они празднуют Рождество.
– Мы тоже, – опешил мальчик.
– В Писании, – поджав губы, отрезала она, – о нем не говорится.
– Вы крестите индейцев? – вмешался я, чтобы сменить тему.
– Зачем? Насильно веру не обретешь, а добром – не поймут.
– Но у них тоже есть бог.
– И не один! Только они ничем не отличаются от демонов.
Женщина отвернулась к очагу, положив конец дискуссии, и мы перебрались к соседу в дом побогаче. В дымной комнате за толстой книгой сидел юноша в острой, как из «Гарри Поттера», шляпе.
– Стив Дин, – представился он, – мой дядя приплыл на «Мейфлауэре».
– Вы умеете читать?
– Но не писать, как и половина колонии, не считая женщин, разумеется, – их не учили.
– А что это за книга? Библия?
– «Полезные советы», Библия слишком дорога, тем более – женевская, которую переводили прямо с еврейского и греческого, чтобы ближе к слову Божьему. У нас многие ее знают наизусть.
– Значит, среди пилигримов есть образованные люди? Врач?
– Это вряд ли, он мясник.
– Такой плохой?
– Да нет, по профессии, умеет кровь отворять. Другого в эту глушь не заманишь.
– А вы?
– В Англии я был паромщиком, а тут мне король обещал через семь лет двадцать акров на берегу. Я себе там дом поставлю: свой дом на своей земле!
Глаза парня засветились ненаигранной радостью, и я подумал, что за четыреста лет американская мечта не слишком изменилась.
На прощание я заехал в гавань, где стоял «Мейфлауэр-2», точная копия первого корабля и с тем же экипажем. Больше других мне понравился пушкарь Том. Он не стеснялся в выражениях.
– Самый трудный рейс в жизни, – начал он свою сагу.
– Шторма?
– Пилигримы! Библия день и ночь. «Иезекииль, стих 2», – начнет один. «Исайя, стих 13», – подхватит другой. И это еще до Нового Завета не добрались. Даже моряки жаловались: «Уж лучше пираты».
– А много матросов на борту?
