Наше прибытие на о. Гершеля, состоявшееся 16 августа, произвело большую сенсацию. Кроме шхуны «Рубин», доставившей для нас припасы и уже начавшей их выгружать, в гавани стояли наша «Аляска» и еще четыре небольших судна; на одном из них прибыл, в качестве ледового штурмана, Джек Хэдлей, от которого я теперь смог, наконец, узнать полностью историю «Карлука». В общей сложности здесь находилось свыше пятидесяти белых людей и около двухсот эскимосов. Почти все были со мной более или менее близко знакомы и в течение последнего года считали меня погибшим, о чем многие, насколько мне известно, глубоко сожалели. Мое прибытие явилось особенным триумфом для капитана Андреасена, который постоянно утверждал, что мы живы, и еще накануне имел на эту тему горячий спор с другим капитаном, закончившийся заключением пари. Когда я высадился на берег, оппонент Андреасена пробрался ко мне сквозь толпу и, пожав мне руку, объявил, что проиграл пари, но рад этому. Тем временем капитан Андреасен суетился среди толпы и все повторял: «Видите, ведь я был прав!» С 1889 г. у о. Гершеля ежегодно зимовала китобойная флотилия в количестве не менее двенадцати судов. До 1906 г. цена фунта китового уса равнялась 4–5 долларам, и один крупный кит, дававший 2 000 фунтов уса, приносил сразу сумму в 8 000–10 000 долларов, так что китобойный промысел был источником крупных состояний. Самая большая добыча, о которой я слышал, составляла 63 кита, убитых одним судном за 2 года. Многие другие суда тоже имели большую добычу, так что одно время рынок был насыщен китовым усом, и цена на него упала наполовину; но даже и тогда прибыли оставались баснословными. Когда же в 1906 г. был изобретен и появился в продаже суррогат китового уса, цена фунта натурального уса упала до 30–40 центов, и большой кит приносил лишь 400–800 долларов; в результате за один год китобойная флотилия исчезла из Арктики.
По-видимому, если китобойный промысел в Арктике возобновится, то лишь с целью использования китов на удобрение или на мясо. Надеюсь, что у человечества хватит здравого смысла, чтобы использовать китов только как пищу. В настоящее время в некоторых странах мясо кита считается годным для еды. Если мы сами не желаем приучаться есть китовое мясо, то следовало бы заключить международное соглашение, чтобы те народы, которые уже привыкли к китовому мясу, могли получать его, оставляя соответственно больше говядины и свинины для других. Конечно, превращая «китовые бифштексы» в удобрения, можно зашибить деньгу, но это не резон для такой растраты пищи в то время, когда человечество терпит мясной кризис. Химики уже научились добывать из воздуха удобрение, но добывать таким путем бифштексы они все еще не умеют.
Нам пришлось прождать несколько дней, чтобы получить припасы, привезенные нам шхуной «Рубин», так как они лежали в ней на дне трюма, а потому сначала выгружались припасы, адресованные другим получателям. Тем временем я нанял для участия в нашей экспедиции несколько эскимосских семейств. Эскимосы нам были нужны лишь постольку, поскольку нам не хватало опытных белых людей; но эскимоски-швеи были для нас незаменимы. Наша одежда для путешествий почти сплошь состояла из тюленьих и оленьих шкур, обработка которых является весьма скучным делом для всех, кроме эскимосок, привыкших считать ее своим призванием; что касается искусства, с которым они владеют иглой, то подобные навыки приобретаются лишь многолетней практикой и передаются из поколения в поколение. Все шитье эскимосок превосходно и, по-видимому, является единственным в мире действительно водонепроницаемым шитьем. Наши сапожники не знают, что шов может быть непромокаемым сам по себе, и, чтобы сделать его непромокаемым, втирают в проколотые иглой отверстия какую-нибудь смазку или вводят ее туда путем пропитывания. Но у эскимосов признаются годными лишь такие швы, которые непромокаемы без смазки. Если хорошая швея-эскимоска видит, что белый человек втирает жир в сшитую ею обувь, то обижается: для нее оскорбительно предположение, что сшитый ею шов может нуждаться в смазке, применяемой, чтобы скрыть дефекты работы. Когда такая швея заканчивает последний шов непромокаемого сапога, она надувает его воздухом, как воздушный шар, скручивает верх голенища (как ребенок края надутого воздухом бумажного мешка, которым он собирается «хлопнуть») и выжидает несколько минут, чтобы убедиться, что воздух не выходит. Для еще более основательного испытания она сжимает сапог, вследствие чего давление воздуха увеличивается в нем в несколько раз. Затем она подносит шов либо к щеке, чтобы почувствовать, не выходит ли воздух, или же к спокойно горящему пламени лампы или свечи, чтобы заметить малейшее колебание этого пламени.
