Стуркерсон — опытный человек, и заставить его отступить могла лишь необычайно сильная буря. По-видимому, она представляет собою постоянное местное явление. Мне известно, что подобные же явления наблюдались в некоторых местах на континенте. Так, например, у бухты Лэнгтон в течение нескольких лет с плоскогорья постоянно дует северный ветер, достигающий силы урагана и напоминающий водопад: на плоскогорье скопляется холодный и сравнительно более тяжелый воздух, тогда как море у берега свободно ото льда или покрыто лишь тонким льдом, так что возникают сильные восходящие потоки теплого воздуха; стремясь заполнить оставляемое ими пространство, холодный воздух стекает с плоскогорья по откосу. Если путешественник идет по этому плоскогорью к морю, то, еще находясь на расстоянии 6–8 миль от края откоса, он чувствует слабый бриз, дующий ему в спину. Когда же он подходит к откосу, отстоящему на 3–4 мили от моря, и начинает спускаться, ветер превращается в ужасный шторм, который взметает на воздух гальку и катит, как колеса, плитки сланца по снегу. Последний настолько уплотнен и «отполирован» этим ветром, что напоминает лед. На взморье скорость ветра достигает 60–80 миль в час; но если отойти от откоса на 8–10 миль к северу, идя вдоль перешейка, ведущего на п-ов Парри, то можно постепенно выйти из шторма и попасть в зону штиля или слабого ветра, дующего в другом направлении.
Первоначально я думал идти к «Белому Медведю»; но из содержания письма Стуркерсона можно было заключить (хотя он прямо этого не указывал), что в данное время он и его спутники находятся на о. Мельвиль. Поэтому от залива Милосердия мы направились по морскому льду к мысу Росс, где вскоре нашли санную колею группы Стуркерсона, а затем и место одной из ее стоянок. Здесь мы убили медведя, который бродил вокруг стоянки, питаясь брошенными возле нее внутренностями убитых медведей и тому подобными остатками; он не добрался ни до склада пеммикана и другой провизии, который был устроен Стуркерсоном в овраге и прикрыт грудой камней, ни до мяса мускусного быка, которое было опущено в колодец, вырубленный кирками в верхушке старого тороса.
Этот склад для мяса отличался остроумным устройством и обеспечивал наибольшую защиту против покушений медведей (полной безопасности, по-видимому, не дает ни одно устройство). Колодец был сделан в два-три раза глубже, чем требовалось для того, чтобы поместить в нем мясо; поверх мяса были нагромождены такие большие глыбы льда, что даже медведю было бы трудно поднять и откатить их. Нам удалось их удалить лишь после того, как мы разбили каждую из них на несколько кусков.
Убив медведя, мы произвели опыт, чтобы проверить, съедобна ли медвежья печень. Некоторые китобои и полярные исследователи утверждали, со слов эскимосов, будто она ядовита. Ознакомившись с религиозными верованиями эскимосов, я узнал, что медвежья печень считается у них «табу»: они убеждены, что того, кто съест ее, постигает кара, подобно тому, как средневековые христиане верили, что человек, осквернивший причастие, вскоре заболеет и умрет. По словам эскимосов, иногда умирает в течение следующего года сам нарушитель табу или кто-нибудь из его родных, но чаще случается, что виновный заболевает лейкемией; эта болезнь, выражающаяся в побелении кожи, довольно сильно распространена среди эскимосов и африканских негров, но, насколько мне известно, встречается и у представителей других рас. Я лично видел одного старого эскимоса, у которого побелело три четверти кожи. Многие земляки этого больного, и даже его приемный сын, говорили, что в молодости он ел медвежью печень. Я спросил об этом самого старика; он ответил, что никогда не ел ее умышленно, но, может быть, сделал это нечаянно.
Кроме того, эскимосы рассказывали мне, будто заболевают и собаки, съевшие медвежью печень, причем их болезнь выражается в выпадении шерсти. Опасной считается печень не только белого медведя, но и всякого другого, например гризли.
Узнав, что это убеждение эскимосов, по-видимому, основано лишь на идее «табу», а не на реальных фактах, я начал при каждом удобном случае производить опыты. Во время моей второй экспедиции я съел печень примерно тринадцати гризли, убитых мною лично или другими охотниками. Однажды мне удалось убедить эскимоску Мамайяук съесть два-три ломтика жареной печени; но другие эскимосы не стали есть даже мясо, приготовленное в той же кастрюле.
