На этот раз я не побывал вместе с Бартлеттом на верхушке мачты, откуда, с 30-метровой высоты, лучше можно было бы судить о состоянии окружающих льдов. На всем пространстве, видимом с мостика, они казались плотно сомкнувшимися, и я полагал, что Бартлетт решил остановиться, так как с мачты не обнаружил открытой воды. Однако впоследствии выяснилось, что он видел воду, но остановил судно, так как мы находились в 20 милях от берега, т. е. именно на той стратегической позиции, которая предусматривалась принятой нами теорией.
На следующее утро, 13 августа 1913 г., с верхушки мачты нам открылось неутешительное зрелище. Накануне вокруг нас еще оставалось около полумили открытой воды, но теперь льдины сблизились, и ширина свободного «бассейна», в котором мы находились, уже не превышала 200 м. Оглядев горизонт, Бартлетт приказал отшвартоваться от льдины, и, пройдя под парами 200 м, «Карлук» безрезультатно ударился о лед на противоположном конце «бассейна». После одного-двух подобных ударов, которые оказались не особенно сильными, так как нам уже не оставалось места для большого разбега, «Карлук» был снова остановлен и пришвартован. С тех пор ему уже ни разу не пришлось свободно плавать.
В течение следующих двух суток льды смыкались все плотнее, и их натиск все усиливался. Сначала льдины лежали плашмя, но под давлением некоторые из них стали поворачиваться на ребро, а ближайшие к судну были прижаты к его бортам, начавшим трещать и содрогаться. Вскоре все свободные места между крупными глыбами заполнились осколками раздробленных льдин, так как под напором северо-западного ветра ледяные поля с их бесчисленными повернутыми на ребро льдинами, стоявшими подобно миллионам квадратных парусов, давили со страшной силой на непреодолимую преграду невидимой для нас суши, находившейся за горизонтом, к югу и к востоку. Давление льдов было так велико, что его не выдержал бы не только «Карлук», но и любое судно, даже самое прочное.
Нас спасало только то, что мы оказались в полынье между очень крепкими смежными льдинами, которые, вследствие своей неправильной формы, не смогли сойтись вплотную.
Дрейф во льдах — рискованная игра. Сначала мы более или менее свободно выбираем место для стоянки судна. Но уцелеет ли затем судно — является вопросом удачи; а она всегда может изменить.
На третий день нашего пребывания в ледяном плену начался мороз. Через 4–5 дней молодой лед затянул все небольшие полыньи, остававшиеся между крупными льдинами неправильной формы. Теперь можно было идти по льду, почти не рискуя провалиться. Ветер сначала был северо-западный, и мы дрейфовали к востоку, пока не оказались в заливе Кэмден, на расстоянии 15–20 миль от берега. Затем ветер переменился, и нас понесло на запад.
К этому времени у меня создалось впечатление, что «Карлук» уже не сможет двигаться самостоятельно и что нам, по примеру «Жанетты» или «Фрама», предстоит многолетний дрейф, в результате которого, наше судно, если оно уцелеет, рано или поздно достигнет Атлантики. Между тем среди нас находилось несколько человек, взятых на борт лишь для того, чтобы скорее доставить их на о. Гершеля; находясь на «Карлуке», они не могли выполнять работы, порученные им в нашей экспедиции. Так, например, предполагалось, что Меррей, забрав часть океанографического снаряжения с «Карлука», перейдет на «Мэри Сакс», которая в качестве вспомогательного судна[7] должна была доставлять припасы как партии д-ра Андерсона в районе залива Коронации, так и «Карлуку». Мак-Кинлей, специальностью которого являлись магнитные наблюдения, не мог бы производить их, находясь на «Карлуке», так как часть необходимых приборов осталась на «Аляске». Наконец антропологи Беша и Дженнесс направлялись на о. Гершеля, чтобы ознакомиться с языком и бытом местных эскимосов.
Когда во время дрейфа в заливе Кэмдена оказалось, что мы находимся сравнительно близко от суши, я пытался организовать переправу Дженнесса и Беша на берег. Меррей и Мак-Кинлей не могли отправиться с ними, так как имели на «Карлуке» слишком много научного снаряжения, которое при данных условиях трудно было бы везти по льду. Мы спустили на лед сани и запрягли в них собак; на сани уложили умиак, в который, в свою очередь, было уложено некоторое количество снаряжения; двум эскимосам поручили сопровождать антропологов. Возможно, что если бы эта партия пошла почти без снаряжения, то достигла бы берега; но то количество, которое мы пытались отослать с ней, оказалось слишком тяжелым грузом, и, отойдя от судна на 1–2 мили, партия вынуждена была вернуться. Молодой лед, образовавшийся между старыми льдинами, не позволял использовать умиак в качестве лодки, но и не выдерживал тяжести саней, нагруженных лодкой, и все время проламывался под ними; люди тоже проваливались и, в конце концов, все промокли. Я был огорчен неудачей этой попытки, и последующие события еще усилили мое сожаление.
