Гостеприимный кардинал полностью

– На эти деревья прилетают посидеть только тени птиц, – объяснили мне спокойно одним голосом два незнакомца, сопровождавших меня.

– Да. Я вижу, – закричал я. – Стаи птиц без тел сидят на листве.

Мои товарищи посмотрели недоуменно.

– А ты кто такой, что можешь их видеть? – поворачивается и говорит в беспокойстве один. Прежде чем я успеваю ответить, он наклоняется к соседу, и я слышу, как они шепчутся:

– Как он оказался с нами вместе? Дай-ка мне список, я взгляну.

– У меня его с собой нет. Да что ты его спрашиваешь? Если он видел, он, должно быть, один из нас. Я уже говорил тебе. Закрывай как следует, когда выходишь.

Я впервые хорошенько разглядел их, укутанных в тонкий фиолетовый свет вечера. На них была одинаковая одежда: одинаковые рубашки, одинаковые белые галстуки; и их бледные лица с маленькими черными усиками были совершенно одинаковыми.

– Вы близнецы? – спросил я их.

Они мне не ответили. Поставили передо мной большое зеркало. Я посмотрел в него и увидел, что на мне была точно такая же одежда, такой же галстук и что лицо мое, неузнаваемое, желтое, было точно таким же, как у них.

Колокол звонил вдалеке. Они взяли меня за руку, и мы стали молча спускаться по земляной лестнице. Высоко над нами виднелось небо, темно-синее, украшенное первыми звездами. Они открыли широкую решетчатую дверь и затолкнули меня в бесконечный сад, полный белых круглых скал. Нигде не было видно цветов. Только зелень. Но знакомый пар поднимался от земли, пьянящий, как ладан.

Памяти Теофила Я вхожу в маленькую комнату. Справа – длинная, огромная железная кровать с очень толстым, вздутым матрасом. Человек сидит в головах, укрывшись белым хлопковым одеялом.

– Обрати внимание, – говорит он мне, – на передние ножки кровати: пол с годами все поднимается и с этой стороны идет вверх к потолку, и ножки стоят уже не на земле, а опираются о стену. Так голова моя скоро достанет до того маленького окошка без ставен, всегда распахнутого передо мной. Через несколько лет, когда вся кровать, а не только ее передняя часть, будет опираться на стену (пока они стоят под углом), я смогу смотреть наружу, не заставляя себя вставать. Я и тогда буду так же, как сейчас, лежать на кровати, но будет казаться, что я стою.

– Очень тесно, – говорю, – у тебя здесь.

– Ты абсолютно не прав. Посмотри, какая замечательная природа! – ответствует он и снова указывает на окно.

Я иду к окну. Оно очень высоко. Чтобы достать до него, мне сначала нужно взобраться на сундук. Я поднимаюсь и смотрю наружу. В каком-нибудь полуметре от себя я вижу только развалившиеся стены печальных домов, у них вместо окон микроскопические – как спичечные коробки – зарешеченные оконца. Больше ничего. Теперь, глядя на этот пейзаж, я чувствую еще большую тяжесть на сердце.

Мильтосу Сахтурису Я не знаю, как очутился в этой жалкой приморской деревушке. Не знаю, нужно уйти или остаться. Не помню, когда я пришел и откуда. Может, я прожил здесь всю жизнь. Маленький ребенок в лохмотьях подает из слухового оконца знак, чтобы я прекратил. «Прекратил что?» – спрашиваю я, поднимая голову так высоко, что она чуть не перекатывается мне на спину. Я сижу на наковальне, и мои ноги, желтые и худые, свешиваются до пола; я не хочу их видеть, потому что, когда их вижу, начинаю дрожать от страха, что превратился в овцу. Вокруг меня повсюду блестят куски жестянок, потухшие угли и опилки, мелкие железные опилки. Ребенок показывает на маленький музыкальный инструмент, он лежит у меня на коленях, и я глажу его. Подумать только, а я его не заметил! Он весь желтый и продолговатый, как дыня, – я сделал его собственными руками.

«Не играй! – шепчет он тихо, и из глаз его на угли дождем капают слезы. – Тебя слышно рядом, в кафе. Разве ты не понимаешь, нас же прогонят?»

Я, не держащий птиц заключенными в клетках (клетка моей матери гниет в кладовке), просыпаюсь иногда от тихого щебета.

Вновь послышалось щебетание. Но теперь мне показалось, что оно сдавленно доносилось – Господи помилуй! – из моей подушки. Я приподнялся на кровати (пружины дрянной кроватенки отзывались ужасным скрипом на малейшее движение при попытке сменить положение тела, а развинченные шарики на спинках кровати гремели на длинных болтах) – щебетание тотчас прекратилось. Я некоторое время лежал неподвижно, затаив дыхание и раздумывая, стоит ли опять вставать. Прислушивался, рассматривая два передних шарика. Приглушенный свет лампы еле освещал их, однако острое зрение позволяло мне разглядеть на бронзе глубокие царапины и выбоины. Те, кто лежал на этой кровати до меня, в отчаянии от этого грохота, должно быть, пробовали закрепить их или вовсе оторвать, но не смогли, так что оставили лишь следы своих неудачных попыток.