В большинстве писем чернила выцвели со временем до такой степени, что сейчас невозможно определить их изначальный цвет, так что они – вещь сама по себе странная и поразительная, – постепенно развив в себе способности, характерные только для хамелеона, стараются слиться с цветом бумаги (также неопределенным и никогда не повторяющимся в каждом из писем), на которую эти чернила положены. Неизменный цвет сохраняют только фиолетовые чернила, которые поэт использовал два раза (в предпоследнем и последнем своем письме), а также еще одни чернила сине-зеленого фосфорного оттенка (использованные один-единственный раз), они и сегодня, по прошествии стольких лет, сохраняют большую часть своего блеска и свежести. Эти чернила произвели на меня большое впечатление. Вероятнее всего, речь идет об оригинальном изобретении или об остатках старинных чернил, разбавленных чем-то для этого случая, либо это был продукт смеси разных остатков и осадков, цвет его получился совершенно случайно таким милым и ярким, что, если бы любая компания, производящая чернила, я уверен в этом, увидела их, она непременно постаралась бы их повторить и включить в свой ассортимент. Их различные цветовые переливы исчерпывают всю палитру синего цвета, начиная с темно-синего и заканчивая нежным сапфировым или цветом морской волны, и постоянно варьируются – в неизменной гармонии друг с другом, а также с желтоватым фоном бумаги – от строчки к строчке, или от слова к слову на одной строчке, или от буквы к букве в одном слове, или иногда от точки к точке в печатном знаке, придавая большую разреженность, или густоту, или насыщенность бутылочного дна и передавая порыв, с которым перо автора письма каждый раз окуналось в чернильницу, чтобы вновь напитаться и продолжить письмо.
Заходя в выставочный зал, я оставляю при входе в специальной вазе свою трость. А когда собираюсь выходить, обнаруживаю, что моя трость испарилась. Но я не расстраиваюсь, потому что у меня есть много тростей. Когда я теряю одну из них, я сразу же беру другую и хожу с ней.
В углу у книжного шкафа стоят рядком мои трости. У всех них ручка в виде крюка, ни одна не заканчивается набалдашником. Самую лучшую я получил в наследство от тети Фросо. Ее ручка была костяной, из оленьего рога, с серебряным кольцом и резьбой у основания. А сама эта трость выполнена из эбенового дерева, тонкая, крепкая и изящная. Но мне она мала, потому что моя хромая тетя была низкого роста.
Я всех животных люблю: осликов, козочек, кошек, мух, уточек, курочек, бабочек, гусей, ежиков, – все они были моей лучшей компанией и отдушиной во время каникул, которые я проводил в деревне на острове. Я знаком с их особенностями и мог бы при малейшем желании, если бы не был лентяем, написать целую книгу об их поведении и образе жизни. Но странное дело – я ничего не знаю о собаках. В детстве я забрался под перевернутую лодку, лежавшую на берегу неподалеку от островного причала, под которой какая-то собака выкармливала новорожденных щенков. Она схватила меня за пятку, и ее зубы хорошенько разодрали мне ногу. Я с большим трудом спасся, тяжело раненный и чуть не лишившись ноги. C тех пор у меня остался страх и неприязнь к этим животным, а в школе нам рассказывали, что это самый верный друг и товарищ человека и что его преданность стала легендарной. И это подтверждается множеством реальных историй.
Представьте теперь мое удивление, когда я, открыв вчера утром дверь, чтобы пойти на работу, обнаружил сидящего на расстоянии полуметра от порога крупного пушистого пса бежевого окраса, который смотрел на меня безо всякого выражения. Я не мог понять, что ему от меня нужно. Еды, воды, ласки? Я бросил ему толстое печенье, которое он безо всякого аппетита взял губами – было абсолютно ясно, что он не голоден, – и исчез. Я силился разглядеть, виляет ли он хвостом в знак радости, но убедился, что у него нет хвоста – он был отрезан под корень, а косточки на его месте, под кожей, были совершенно неподвижны. Этот пес был неблагодарным и невоспитанным. Но с чего бы ему быть благодарным? Может, я пожертвовал чем-то ради него? Только из-за того, что я дал ему засохшее печенье? Я подумал еще раз и простил его.
Мысли о собаке не давали мне покоя весь день в конторе, и только поздно вечером, когда я вернулся домой ужасно уставший и лег спать, я смог выкинуть их из головы.
На следующее утро я снова проснулся с мыслями о таинственной собаке. Я, как был неумытый, побежал к двери и открыл ее. Меня снедало любопытство, окажется ли пес там. Но нет. Никого. Только пара-тройка воробьев во дворе скакали по сухим листьям, упавшим на землю из-за сильного ветра.
