– А мне предстоит ежедневно дрожать за тебя, – сказал Пьер. – Ты благоразумно будешь посылать мне каждый вечер телеграмму: «Пока жива».
Франсуаза улыбнулась ему. Пьер остался доволен своим днем, лицо его выглядело веселым и ласковым. Случались такие минуты, когда можно было подумать, что с прошлого лета ничего не изменилось.
– Тебе нечего опасаться, – ответила Франсуаза. – Пока еще слишком рано для настоящих гор. Мы отправимся в Севенны или в Канталь.
– Надеюсь, сегодня вы не станете весь вечер строить планы, – с опаской сказал Пьер.
– Не бойся, мы избавим тебя от этого, – ответила Франсуаза. Она снова немного робко улыбнулась. – Нам с тобой тоже вскоре предстоит строить планы.
– Верно, не пройдет и месяца, мы уедем, – сказал Пьер.
– И надо, наконец, решить куда, – добавила Франсуаза.
– Я думаю, в любом случае мы останемся во Франции, – сказал Пьер. – К середине августа следует ожидать напряженного периода, и даже если ничего не случится, неприятно будет очутиться на краю света.
– Мы говорили о Корде и Юге, – сказала Франсуаза и добавила со смехом: – Будут, естественно, и пейзажи, но мы увидим множество маленьких городов. Ты ведь любишь маленькие города?
Она с надеждой взглянула на Пьера; когда они останутся наедине, вдали от Парижа, возможно, он уже не утратит этого дружеского, спокойного вида. Как ей не терпелось увезти его с собой на долгие недели!
– Я с восторгом буду бродить с тобой по Альби, Корду, Тулузе, – сказал Пьер. – И ты увидишь, время от времени я честно буду совершать большой поход.
– А я без ворчания буду сидеть с тобой в кафе столько, сколько захочешь, – со смехом подхватила Франсуаза.
– Что ты собираешься делать с Ксавьер? – спросил Пьер.
– Семья Ксавьер очень хочет принять ее на каникулы, она поедет в Руан, ей не повредит поправить здоровье.
Франсуаза отвернулась; если Пьер помирится с Ксавьер, что станется с этими счастливыми планами? Он может снова воспылать к ней страстью и возродить трио; придется брать ее вместе с ними в путешествие. У Франсуазы перехватило дыхание: никогда она ничего так страстно не желала, как этого долгого уединения.
– Она больна? – холодно спросил Пьер.
– Скорее, она в плохом состоянии, – ответила Франсуаза.
Не следовало ничего говорить; следовало предоставить ненависти Пьера медленно угаснуть в равнодушии, он уже был на пути к выздоровлению. Еще месяц, и под небом Юга этот лихорадочный год станет лишь воспоминанием. Надо было только ничего не добавлять и переменить тему. Пьер уже готов был открыть рот, он собирался заговорить о чем-то другом, но Франсуаза его опередила.
– Ты представляешь, что она придумала? Стала нюхать эфир.
– Изобретательно, – сказал Пьер. – С какой целью?
– Она глубоко несчастна, – отвечала Франсуаза. – Это сильнее нее, Ксавьер всегда дрожала перед опасностью, но при этом опасность неодолимо притягивала ее, она никогда не умела вести себя осторожно.
– Бедняжка, – с нескрываемой насмешкой сказал Пьер. – Что же с ней такое стряслось?
Повлажневшими руками Франсуаза теребила носовой платок.
– Ты оставил пустоту в ее жизни, – произнесла она шутливым тоном, прозвучавшим фальшиво.
Лицо Пьера посуровело.
– Я огорчен этим, – сказал он. – Но что ты хочешь, чтобы я сделал?
Франсуаза крепче стиснула свой платок; рана была еще свежа! С первых же слов Пьер перешел к обороне, он говорил уже не дружески. Она собралась с духом.
– Ты решительно не предполагаешь когда-нибудь встретиться с ней?
Пьер холодно взглянул на нее.
– А-а! – протянул он. – Она поручила тебе прощупать меня?
Голос Франсуазы тоже в свою очередь посуровел.
– Это я ей предложила, – сказала она. – Когда поняла, как сильно она о тебе сожалеет.
– Понимаю, – сказал Пьер. – Она растопила твое сердце комедиями эфироманки.
Франсуаза покраснела. Она знала, что в трагизме Ксавьер присутствовало самолюбование и что сама она позволила управлять собой, но резкий тон Пьера заставил ее упорствовать.
– Говорить легко, – сказала она. – Тебе плевать на судьбу Ксавьер, ладно, но дело в том, что она смешана с грязью, и это из-за тебя!
– Из-за меня! – возмутился Пьер. – Прекрасно, ничего не скажешь! – Поднявшись, он, усмехаясь, встал перед Франсуазой. – Ты хочешь, чтобы я каждый вечер за руку отводил ее в постель Жербера? Это то, что ей надо, чтобы ее душонка была спокойна?
Франсуаза сделала над собой усилие: она ничего не добьется, если рассердится.
– Ты прекрасно знаешь, что, расставаясь, ты наговорил ей таких жестоких вещей, что даже менее гордая особа, чем она, не могла бы опомниться. Только ты один можешь это исправить.
– Извини меня, – сказал Пьер. – Я не мешаю тебе практиковать прощение оскорблений, но в себе я не нахожу призвания сестры милосердия.
Франсуаза почувствовала себя задетой за живое столь презрительным тоном.
