– Хотела бы я видеть вас на его месте, – резко ответила Франсуаза.
Ксавьер смутилась.
– Я не думала, что это так важно, – сказала она.
– Вас предупреждали, – возразила Франсуаза.
Воцарилось долгое молчание. С некоторым ужасом Франсуаза взирала на эту живую катастрофу, исподтишка вторгавшуюся в ее жизнь; это Пьер своей оценкой, своим уважением разрушил барьеры, в окружении которых держала ее Франсуаза. Теперь, когда она вышла из повиновения, куда все это приведет? Итог дня уже был похвальный: гнев владелицы отеля, наполовину пропущенный вернисаж, тревожная нервозность Пьера, ссора с Жербером. Да и самой Франсуазой овладело беспокойство, поселившееся неделю назад; быть может, именно это более всего ее пугало.
– Вы рассердились? – прошептала Ксавьер. Ее подавленный вид не смягчил Франсуазу.
– Зачем вы это сделали? – спросила она.
– Не знаю, – тихо ответила Ксавьер, понурив голову. – Вот и хорошо, – еще тише сказала она, – вы узнаете, чего я стою, и отвернетесь от меня; вот и хорошо.
– Хорошо, что я отвернусь от вас?
– Да. Я не заслуживаю, чтобы мной интересовались, – с отчаянием произнесла Ксавьер. – Теперь вы меня знаете. Я вам это говорила, я ничего не стою. Надо было оставить меня в Руане.
Все упреки, готовые слететь с губ Франсуазы, становились напрасными перед лицом столь страстных обвинений. Франсуаза умолкла. Кафе наполнялось людьми и дымом; за одним столиком сидела группа немецких беженцев, внимательно следивших за партией в шахматы; за соседним столиком какая-то сумасшедшая, почитавшая себя проституткой, сидя в одиночестве перед кофе со сливками, кокетничала с невидимым собеседником.
– Я не застал его, – сказал Пьер.
– Долго же тебя не было, – заметила Франсуаза.
– Я воспользовался возможностью немного пройтись, мне хотелось проветриться.
Он сел, закурив свою трубку, и выглядел успокоенным.
– Я пойду, – сказала Ксавьер.
– Да, пора уходить, – присоединилась к ней Франсуаза.
Никто не шелохнулся.
– Вот что мне хотелось бы знать, – начал Пьер. – Почему вы это ему сказали?
Он разглядывал Ксавьер с большим интересом, рассеявшим его гнев.
– Я не знаю, – снова сказала Ксавьер. Но Пьер так быстро не отступал.
– Да нет же, знаете, – мягко настаивал он.
Ксавьер удрученно пожала плечами.
– Я не могла удержаться.
– Что-то такое было у вас в голове, – продолжал Пьер. – Что именно? – Он улыбнулся. – Хотели доставить нам неприятность?
– О! Как вы могли подумать? – молвила она.
– Вам казалось, что этот маленький секрет давал Жерберу преимущество перед вами?
В глазах Ксавьер промелькнуло осуждение.
– Меня всегда раздражает, если приходится что-то скрывать, – призналась она.
– Значит, из-за этого? – спросил Пьер.
– Да нет. Говорю вам, это произошло само собой, – с мученическим видом ответила она.
– Вы сами говорите, что этот секрет вас раздражал, – заметил Пьер.
– Это не имеет значения, – сказала Ксавьер.
Франсуаза в нетерпении взглянула на часы; соображения Ксавьер были неважны, ее поведение – непростительно.
– Вас смущает мысль, что мы обязаны давать отчет другому. Я понимаю: неприятно чувствовать, что люди рядом с вами несвободны, – сказал Пьер.
– Да, отчасти, – согласилась Ксавьер. – И еще…
– Что еще? – дружеским тоном спросил Пьер. Казалось, он готов был полностью поддержать Ксавьер.
– Нет, это отвратительно, – сказала Ксавьер, закрыв лицо руками. – Я отвратительна, оставьте меня.
– Да ничего тут нет отвратительного, – возразил Пьер. – Мне хотелось бы понять вас. – Он заколебался. – Это была маленькая месть за то, что Жербер не был с вами любезен в тот вечер?
Ксавьер открыла лицо: она казалась весьма удивленной.
– Но он был любезен, во всяком случае, так же, как я.
– Так, значит, это не для того, чтобы обидеть его? – спросил Пьер.
– Конечно нет. – Поколебавшись, она произнесла с таким видом, словно бросилась в воду: – Я хотела посмотреть, что из этого выйдет.
Франсуаза глядела на нее со все растущим беспокойством. Лицо Пьера отражало такое пылкое любопытство, что его можно было принять за нежность; неужели он соглашался с ревностью, извращенностью, эгоизмом, в которых едва прикрыто признавалась Ксавьер. Если бы Франсуаза обнаружила в себе зачаток подобных чувств, с какой решимостью она поборола бы их. А Пьер улыбался.
Ксавьер внезапно возмутилась:
– Зачем вы заставляете меня говорить все это? Чтобы сильнее презирать меня? Но вы не сможете презирать меня больше, чем я сама себя презираю!
– Как вы могли подумать, что я вас презираю! – сказал Пьер.
– Вы правы, если презираете меня, – продолжала Ксавьер. – Я не умею вести себя! Я всюду приношу вред. О! На мне лежит проклятие! – со страстью простонала она.
Опершись головой о банкетку, она обратила лицо к потолку, чтобы помешать литься слезам; шея ее конвульсивно вздрагивала.
– Я уверен, что эта история уладится, – настаивал Пьер. – Не отчаивайтесь.
– Дело не только в этом, – проговорила Ксавьер. – Тут… все. – Устремив в пустоту непримиримый взгляд, она тихо сказала: – Я сама себе противна, я в ужасе от себя.
