Гостимира, дочь Кощеева полностью

… – Волос первый – железный, второй – золотой.

Не ответишь – узнаешь, кому кол пустой.

Не ответишь, забудешь, устанешь бежать

По последнему снегу меня провожать…

Так пела девушка, сидя на полу и шурша над черным своим щенком игрушкой-зайчиком. Пес маленький, на бочке пушистом лежа, старался самозабвенно приподнять хозяйке юбку. Зубки острые под складками спрятались надежно. Лапы тонкие передние то и дело из-под ткани мелькали, и со звуком задевали коготки пол.

– Не играется?

– У-у-у! Р-р-р!

– Тогда чего-то расскажу. Эх, ты! Ноги-ходунюшки, зубы-хватунюшки! В старопрежние годы жили два царя. Один Василий, другой Кощей Бессмертный. Долго бились они, а одолеть друг друга не сумели. Пожалели войска свои. Послали на границу Никиту Кожемяку да Змея Горыныча – кто сильней, за тем и правда. Не проверили только, что Никита до похода устал дюже – двенадцать воловьих кож мял. У Змея дела не легче – сестры замучили: «Ты себе уже какую жену берешь? Откуда ж нам, трехголовым, женихов сыскать? Неповадно добрым молодцам ездить нынче без мечей булатных. А как спать ложатся да храпят громко – их сподвижники, звери порыскучие, мухе пролететь не дадут, не то, что нам, чудам шестидесятипудовым!» Решено было дело мирком да ладком довести. Сделали соху, проложили-пропахали между царствами борозду в две сажени с четвертью глубиной да и разошлись.

Только царь Василий по-другому поступить решил. Отправил сына своего Ивана в земли Кощеевы.

Поднялся по лесу стук да гром. Скороходы-волколаки1 бегут. За ними возок золоченый, тройкой гнедых коней запряженный, едет. Мимо речки путь держат – плач слышен. Разом встали все. Выглянул Кощей и спрашивает:

– Водяница, водяница2! Чего слезы точишь?

– Лихо мой гребешок сломало.

– Лихо, лихо! На что ты русалке гребешок сломало?

– Мне упырь вышиб глазок.

– Упырь, упырь! На что ты лиху вышиб глазок?

– Леший мою могилку разрыл.

– Леший, леший! На что упырь могилку разрыл? Да поскорее. В тереме меня ждут.

– Добрый молодец потревожил – на орешне орехи брал.

– Точно к вечере3 не поспею! – осерчал Кощей.

– Свет ты наш батюшка! Я ж словил его! В мешке сидит.

– Молодец, молодец! На что ты у лешего на орешне орехи брал?

– Я есть захотел, – ответил незваный гостюшка.

– Выпусти-ка, леший, его – поглядеть хочу.

Узнал Кощей в Иване царевича. К себе в возок усадил, расспрашивать начал.

– Всегда супротив вражды стоял. Узнал, что советник батюшки-государя снова кровью травушку летнюю напоить алчет. Упросил всех отпустить меня в путь-дорогу за яблоками молодильными для отца родного, а собою дать сухариков котомку да товарища. Как ни ломался сподвижник царский бесчестный, а пришлось ему со мной идти. Торопились мы лесами дремучими, полями чистыми, озерами-реками, да у мхов-болот дал я советнику колечко золотое и велел туда идти, куда оно покатится. Топи там. На тот свет к дедушке моему товарищ дорожный отправился. Только воротиться домой одному мне нельзя.

– Плохо дело! – молвил Кощей, а сам смехом заливается – уж больно ответ Ивана ему по сердцу пришелся. – Нешто приютить тебя в моем тереме?

– Ах, коли приют подаришь, стану тебя вечно благодарить!..

…Щенок, уши острые стоячие к голове пушистой прижав, прыгнул и зайца с лапками и грудкой из заплаток пестрых вырвал у хозяйки. Девушка покачала головой: «Кормить пора?» Встала, затопала одной ногой громче, чем другой, по полу. Застучали в чашке крупицы сухого корма. Взяв в одну руку кусочек еды собачьей, а в другую яркий грибочек, кинула в другой угол игрушку и крикнула: «Принеси, лапонька!» Щенок принес зайца, а не то, что бросили. Улыбнувшись мягко, хозяйка молодая наклонилась, подвинула ладошку с лакомством к мордочке черной, на медвежью похожей. Язычок розовый, мокрый, длинный кожу защекотал. Девушка спину разогнула, водой теплой корм в чашке залила.

– Сказать ли, чего дальше было? А Кощей вдовцом жил. Про жену его на селе говорили: «Без судьбы родилась!» Бегала девица – не спрашивал никто, померла – плакать некому. С жердочки моста в речку упала. Завелась в краях тех водяница. Песен молодцам не поет, холсты у баб не таскает, костры в шутку не тушит, уточкам крылышки не подрезает, не то, что другие утопленницы. Один раз даже к боярину пришла – да-да! Знаю, мол, что водица из берегов речных выйдет скоро – уходить надобно. Никого не выручила, только людей перепугала. А Кощей вот Алатырку полюбил. Где она улыбнется – там и ему счастье. Не бессмертны водяницы. Осталась у отца безутешного дочь Гостимира. Неведомо было, что красота, как у нее, на свете явиться может. Очи – точно небо ясное. Коса – будто ночь черная. Брови соболиные, ланиты4 алые – словно яблочки наливные. Головку девица стрелами золотыми украшала. С них к плечам рясны5 серебряные тянулись. Даже рубаху нижнюю шили царевне из камки только али тафты6. А по любому сарафану свет шел, как ветер живой.

Донесли кикиморы-мамки Кощею, как у сада, где Гостимира гуляла, в речке пел один водяной:

Надо к скуке привыкать –

Да я не привыкну.

Надо девку забывать –

Я от горя сникну.