– Ужинайте без меня, дорогой хозяин, а моему слуге скажите, чтобы, как только поест, отправлялся к Люксембургскому дворцу и ждал у ворот.
– Как? Вы нас уже покидаете, любезнейший господин Паскаль? – сокрушенно вопросил Ла Пивардьер.
– Так нужно. Дела – прежде всего.
– Черт бы побрал эти дела… и приключения.
Из-под прилавка показалось хорошенькое, только очень бледное личико Жильетты.
– Вы нас покидаете, сударь? – повторила она. – И даже не отужинаете с нами?
– Если вы пожелаете меня подождать, – отвечал Паскаль, рассмеявшись, – то, возможно, и отужинаю.
И он побежал догонять двух
– Это, однако, унизительно, – горячо говорил Мирабель. – Быть побежденным, да еще черт знает кем!
– Какое мне дело до того, кто он, – отвечал Лафемас, – когда вскоре он станет тем, кем
– И во что ты хочешь его обратить? – полюбопытствовал Мирабель.
– В свое орудие, черт возьми. И ты убедишься, что в хороших руках это будет весьма действенное орудие.
– А если он откажется тебе служить?
– О, в таком случае… мы постараемся показать ему, что иногда не следует учить тех, кто могущественнее тебя.
– Ты вновь будешь с ним драться?
Лафемас пожал плечами.
– Нет, с ним буду драться не
– Только вдвоем? – спросил Мирабель с улыбкой.
– До чего же ты глуп, шевалье! – отвечал на это Лафемас и шутя потрепал товарища за ухо.
К совершеннолетию Людовика XIII Мария Медичи выстроила в предместье Сен-Жермен Люксембургский дворец, обширный сад которого простирался до Шартре.
Кардинал де Ришелье, бывший тогда еще простым епископом в Люсоне и главным надзирателем экс-регентши, поселился в малом Люксембургском дворце, который построил себе рядом с большим, где и жил все время, пока сооружали его кардинальский дворец.
В этом-то малом Люксембургском дворце мы и увидим первого министра в феврале 1626 года, вечером того дня, богатого событиями, коими наполнена первая часть, послужившая прологом к этой истории.
Это было ровно за два часа перед тем, как граф де Шале явился в особняк герцогини де Шеврез, где, как нам известно, он по первому призыву своей возлюбленной слишком послушно, к своему несчастью, вступил в заговор, последствия которого окажутся для него крайне печальными.
Это было спустя полчаса после необычной дуэли Паскаля Симеони и Исаака де Лафемаса.
Кардинал находился в великолепном салоне, по стенам которого тянулись шкафы богатой библиотеки, а по центру стоял громадный стол, покрытый дорогим ковром и заваленный бумагами и портфелями. Вокруг этого стола, освещенного двумя десятками восковых свечей, сидели десять секретарей, и все как один писали под диктовку министра; но вскоре, по поданному кардиналом знаку, все удалились, за исключением Жуана де Сагрера, любимого пажа министра. Укутанный в меха, Ришелье полулежал в глубоком кресле у пылавшего камина и рассеянно гладил двух кошек, сидевших у него на коленях. Перед ним стоял капуцин с лицом, сильно изрытым оспой, рыжей бородой, косыми глазами и босыми ногами в грязных сандалиях.
Этим капуцином был Франсуа-Леклер дю Трамбле, более известный в истории под именем отца Жозефа, которое он принял в монашестве, в возрасте двадцати двух лет, после того как оставил военное поприще, где достойно проявил себя в годы своей молодости.
Отец Жозеф был наперсником кардинала, его посредником во всех мало-мальски важных предприятиях. Это был, как говорят, главный подстрекатель к принятию жестоких мер, с помощью которых Ришелье удалось уничтожить во Франции феодализм и создать на его обломках прочное могущество государства. Одним словом, это был верный друг первого министра как в счастье, так и в несчастье. Столь верный, что, когда он умер, Ришелье воскликнул: «Я потерял правую руку!»
– Ну, Жуан, – сказал вдруг кардинал пажу, – вы закончили?
– Еще пару минут, монсеньор, – отвечал молодой человек. – Я испортил один лист, замарав его чернилами, и должен был начать снова.
– А куда вы девали испорченный лист?
– Вот он, монсеньор.
– Дайте.
И министр, скомкав поданный ему пергамент, на котором было написано несколько строк, бросил его в камин, сказав: «Все или часть оного должно появиться в свое время».
– Что же это такое, монсеньор? – спросил отец Жозеф.
– Пустяки! – отвечал Ришелье с притворным равнодушием. – Это отрывок из моей трагедии «Мирам».
Капуцин покачал головой.
