Как бы человек ни был умен и проницателен, он все-таки охотнее верит тому, что совпадает с его желанием. Так случилось и с Паскалем Симеони: выйдя из дома барона де Ферье, он, возможно, еще и сомневался в глубине души в столь неожиданной и внезапной перемене Фирмена Лапрада, но был совершенно уверен в том, что баронессе больше ничто не угрожает.
Вместе с тем он радовался возможности приходить теперь к мадам де Ферье во всякое время без опасений столкнуться там со своим соперником.
Оставалась одна помеха: муж, не имевший никакой должности, а потому и не отлучавшийся надолго из дому.
Но страшен ли человеку влюбленному муж… старый… дурной… и который при том еще сам старается делать все, чтобы его не любили?
Впрочем, любовь Паскаля к баронессе была слишком далека от тех пошлых притязаний, которые мучили бы на его месте другого. Он желал пока лишь видеть свою возлюбленную счастливой и спокойной, и радовался, что молодая женщина, по всей видимости, избавилась от преследования этого гнусного человека.
Что же до того, чтобы подозревать Фирмена Лапрада в каких-то тайных мотивах для поступления на службу к графу де Шале, то Паскаль и не помышлял об этом, по той простой причине, что он еще в замке Флерин знал о том, что Фирмен Лапрад желает добиться покровительства молодого графа через посредство его матери. Все это было вполне естественно… хотя и не утешительно!
В ожидании хозяина Жан Фише от нечего делать толкался в магазине госпожи Латапи, помогая ей укладывать товары, чем доставлял горбунье величайшее удовольствие
Паскаль подал слуге знак следовать за ним.
– А мне вас сопровождать можно, дорогой друг? – спросил Ла Пивардьер у искателя приключений.
– Только до набережной, – отвечал тот. – Далее же, туда, куда я держу путь, мы пойдем вдвоем – я и Жан Фише.
– Что ж, будь по-вашему! – сказал Ла Пивардьер.
Трое мужчин поднялись на улицу Сен-Дени; господа – чуть впереди, слуга – сзади.
– Не обижайтесь на меня, друг мой, – заговорил Паскаль, взяв спутника под руку, – за то, что я не приглашаю вас на могилу моей матери. Но беспредельная любовь и уважение к этой святыне не позволяют мне вмешивать посторонних… к тому же церковью разрешается хоронить и в других местах, кроме кладбища.
– Что вы! Что вы! – прервал его Ла Пивардьер. – Я и не вправе требовать от вас столь многого, дорогой господин Симеони. Собственно, я и спросил-то об этом лишь потому, что мне ужасно скучно дома… с моей милейшей супругой… с которой, впрочем, я скоро распрощаюсь.
– А! Так вы опять уезжаете?
– Нужно! Вы ведь понимаете, какая это тоска – сидеть с утра до вечера сложа руки… Путешествия – моя жизнь! Я уже четыре дня как в Париже; в середине следующей недели думаю отправиться… Вот только с вами будет жалко расставаться… Я так к вам привязался…
– Благодарю вас, любезный господин де Ла Пивардьер, я тоже вас полюбил. И раз уж вскоре оставите меня, я, если позволите, хотел бы сегодня же дать вам кое-что в знак моего расположения.
– Как – если позволю?.. Да я буду вам крайне признателен!.. Однако держу пари, что я уже знаю, в чем дело! Вероятно, вы намерены предложить причитающуюся мне по уговору сумму, не так ли?
Паскаль улыбнулся.
– Если вы так хотите,
Немного сконфуженный, Ла Пивардьер пожал спутнику руку.
– В таком случае простите, мой друг. Надеюсь, я вас ничем не задел? Но, я уже говорил вам, полагаю, деньги в дороге нужны всегда…
– И они у вас будут, Ла Пивардьер! Они обещаны вам, и вы получите их сегодня же вечером.
– Благодарю заранее! Однако вот уже набережная, а я со своей болтовней все не даю вам высказаться насчет того, другого доказательства вашего расположения ко мне!..
– Видите ли, мой друг, я хочу дать вам совет. Совет, который стоит не менее тех четырехсот пятидесяти ливров, которые я вам должен.
Антенор в изумлении смотрел на Паскаля.
– Такой дорогой!.. – вскричал он. – Возможно ли, чтобы совет столько стоил?
– Настолько возможно, что когда вы его получите, то первым признаете, я в этом уверен, что он стоит таких денег.
– В самом деле?.. И что же вы мне посоветуете?
