— Подсыл в состоянии говорить?
— Более чем, государь!
— Вот и славно… Ступай.
Сойдя с возвышния, Димитрий подошел к единому в трех экземплярах привилею, взял в руку один из свитов и поскорее (пока еще что-нибудь не приключилось), провозгласил:
— Призываю Вальный сейм и духовенство в свидетели того, что я, Великий князь Литовский, Русский и Жмудский, дня третьего месяца июня, лета от Рождества Христова тысяча пятьсот семьдесят первого — всему благородному сословию державы своей дарую сей Привилей!
Великое каменное устроение… Всего три слова, но как же точно они описывали наполненный многими смыслами, и оттого воистину грандиозный замысел правящей Семьи! Зародившись на рдеющих углях и гари очередного большого пожара, унесшего в могилы сотни и тысячи москвичей, он постепенно обрастал мелкими деталями, необходимыми мануфактурами и исполнителями-ремесленниками: и вот, наконец-то начал претворяться в жизнь. С каждым новым днем, с каждым новым зданием и переустроенной улицей главный город Северо-Восточной Руси становился все краше и наряднее. Да, пока он напоминал громадный и основательно разворошенный-перекопанный людской муравейник, с редкими островками готовых улиц и домов — но царские зодчие, устроившие себе на колокольне Ивана Великого обзорное место, уже понемногу начинали зреть грядущую красоту и благолепие Третьего Рима. На их глазах уходил в прошлое вместе с безжалостно разбираемыми бревнами стен, плахами мостовых, деревянными клепками кровель — стольный град Великого княжества Московского, собравшего и соединившего под собой все некогда удельные русские княжества. Но их же трудами и заботами, из рукотворной разрухи и пустырей постепенно проявлялись очертания величественной столицы единого Русского царства. Единственного законного наследника Владимирско-Суздальской Руси, и одновременно — Восточно-Римской империи!.. И посему младший царевич Федор не жалел ног и спины ради возможности лишний раз полюбоваться с высоты на расстилающийся перед ним родной город, день за днем все больше облекающийся в нарядный светлый камень и разноцветный кирпич — бывая на звоннице едва ли не чаще храмового пономаря.
— Дай-ка трубу!
Один из двух стражников Постельничего приказа, прислонившихся было к недавно устроенной на верхней площадке кованной ограде, тут же раскрыл небольшой тул, подвешенный на поясе с левой стороны. Порылся, отпихнув в сторону тонкие замшевые перчатки царевича, и вытянул увесистый латунный цилиндр подзорной трубы, вложив его в нетерпеливую руку.
— Так, ну…
Разложив полезный инструмент, юный зодчий надолго замер, впитывая в себя виды залитой послеполуденным солнцем Москвы. Поблескивала свежим глянцем черепица новеньких покатых крыш по ровным линиям уже готовых улиц; зеленели реденькие пока кроны повсеместно насаждаемых в будущих скверах липок и елок. Медленно, но уверенно росли вверх новые стены Белого города, в толще которых рукастые каменщики выкладывали одинаковые помещения для казенных и торговых нужд. Заканчивали отсыпать крупным и мелким щебнем широкое основание таких же стен с внутренними кирпичными клетями и для Китай-города — взамен изрядно обветшавших от времени древоземляных укреплений. Когда-нибудь нужда в них отпадет: тогда каменную облицовку и известково-земляную засыпку нарочито широких стен аккуратно разломают и вывезут прочь, а на освободившемся месте устроят отличный кольцевой бульвар…
— Ах ты ж! Записать: по каркасу крыши Гостиного двора ходит мастеровой, не зацепившись при этом крюком пояса-самоспаса!.. На голове синий плат-китайка, сам лет тридцати. Разобраться и примерно наказать!
Второй из постельничих стражей тут же завозился с плоской кожаной сумкой-планшеткой, сноровисто разложив ее как крылья бабочки и начав торопливо марать коричневатый лист прочной конопляной бумаги грифелем уже порядком сточившейся чертилки.
— Мне вот только смертей там не хватало…
