— Это перевод с греческого, я похожий в либерее Аптекарского приказа видел.
Согласно хмыкнув, справедливый судья аккуратно вернул копию лекарского справочника-наставления на конторку, взяв последнее и главнейшее из доказательств.
— «Шестокрыл»?
Услышав название, тут же встрепенулся инок Покровской обители:
— Сие Черная книга, сосуд дьяволов!.. Злодейский труд, совращающий души христианские и обучающий чародейству, чернокнижию и звездозаконию!!!
Живой справочник в черной рясе, перекрестившись и ненадолго утратив свою сутулость, подтвердил:
— Отреченная книга, о гаданиях богопротивных и астрологии. Говорят, из нее когда-то родилась в Новгороде ересь жидовствующих…[38]
Недовольно оглядев затейливо растрескавшуюся деревянную обложку рукописи, которую не так давно усердно топтали ногами, Иоанн Иоаннович раскрыл ее и бестрепетной рукой провел по таинственным знакам и рисункам. Затем развернул в полный размер одно из шести «крыльев»-таблиц астрономического сборника, предназначенного для вычисления лунных фаз, новолуния с полнолунием, и затмений ночного светила. Пренебрежительно хмыкнув, сложил все обратно, кинул «Шестокрыл» к остальным доказательствам и насмешливо заметил брату:
— Какие на Руси язычники грамотные пошли! История, астрономия, богословие, зелейник, и даже псалтырь?..
Федор промолчал, обойдясь короткой эмоцией веселого довольства — зато его дружок Горяин часто покашливал, давя едва сдерживаемый смех. Игнорируя столь откровенный непорядок, синеглазый судия негромко повелел:
— Снять оковы.
Гости из Нижегородской епархии от подобного решения на какое-то время даже потеряли речь: когда же к чернецу подошел один из катов и протянул руку за ключом от навесного замка на колодке, тот неверяще возвысил голос:
— Да как же так, царевич⁉ Ты же… Он же… Да как же⁈ Это еретик, душегуб и чертознай, а ты его отпускаешь?!?
Смело отпихнув в сторону немаленького служителя застенков, монах в полный голос укорил семнадцатилетнего судью:
— Слова его суть одно лукавство и обман, ибо закоренел он в грехе, и мысли его черны, и деяния полны мерзости всяческой! Неужели пойдешь ты противу решений Стоглавый собора, кои и отец твой… И-эк!
Поток негодования резко иссяк, когда дознаватель бесцеремонно дернул источник обличительных наставлений за шиворот рясы, насильно возвращая на прежнее место.
— Т-ты?!? Как с-смеешь?!?
Звучный бряк и лязг переключили внимание честных отцов на обвиняемого, у которого царские каты разжились не только отличной дубовой колодой со сбитым железным замком, но и почти новыми ножными кандалами. Правда, отсутствие оков отнюдь не означало какой-то свободы, ибо позади Ждана по-прежнему стояли два таких же рослых, как он сам, ката — один из которых уже успел показать горбуну увесистую дубинку, доходчиво намекнув на последствия любого буйства.
— Значит, говоришь, обманул он меня?
Одновременно с звучанием этих слов стоящий близ истекающих мертвенным холодом подвальных стен Тимофеевской башни царевич Федор недовольно нахмурился. А потом непроизвольно поморщился и дополнительно упрочил щиты на разуме — до того «звонко» и ярко лопнуло для его
— По-твоему, какие-то знахари, коновалы, чеканщики и селянки могут солгать царской крови? Но тогда выходит, что суд мой изначально несправедлив и легковерен, да и сам я как судия весьма плох…
Под давящим взором ярко-голубых глаз обличитель поперхнулся рвущимися с языка словами: на краткое мгновение ему показалось, что очи царевича даже как-то… Слишком яркие для человека?
— Горяин!
Скуратов-Бельский разом приблизился и почтительно принял наперсный крест, снятый (если не сказать сдернутый) с себя Иоанном Иоанновичем.
— Вложи его в руку Жданке, да проследи, чтобы крепко держал!
Почувствовавший (как и все в застенках) переменившееся настроение судии, знахарь сначала принял реликвию царской семьи, и лишь после этого осторожно напомнил:
— Так ведь некрещен я, царевич-батюшка…
— Оно и видно! Будь ты веры православной, знал бы из Символа Веры, что все сущее есть творение Божие; а еще, что Творец всегда имеет власть над сотворенным!.. А теперь ответствуй: кто тебя научил грамоте?
— Так… Сам я-ах-х!!!
Каты любезно придержали с двух сторон дернувшегося и начавшего заваливаться горбуна, вернув его в прежнее положение.
— Что-то я не расслышал толком. Так кто тебя научил грамоте?
Сын-наследник главы Сыскного приказа намекающе похлопал по широкой ладони язычника, стиснувшей старинный золотой крест со свисающей вниз красивой новодельной цепью — и тот более не рискнул лгать. Потому как умному и одного раза достаточно: да и тайна была невелика.
— В Анастасовой обители… Когда еще мальцом был… Послушник Ефрем.
После каждого нового признания знахарь невольно утыкался глазом в верхушку креста, опасаясь новой волны жгучей боли.
— Христиан отвращал от веры православной?
— Нет!
— Кудесничал?
— Нет, царевич-батюшка.
— А воевода пишет, что да. Получается, нарочно на тебя кривду возводит? Чем же ты его так разозлил?..
