Одним слитным движением запрыгнув в укрепленное на деревянном «коне» отличное черкесское седло, синеглазый воитель поерзал, прислушиваясь к ощущениям. Затем принял от дружка оружие и малость попластовал воздух, оценивая свободу движений. Сменив гусарскую саблю на любимый кирасирский палаш, без труда повторил десяток секущих и колющих ударов: и хотя прямой клинок считался тяжелым, но летал он вокруг всадника ничуть не медленнее давешней узорчатой сабли. К слову, тоже любимой: у Ивана было большое сердце, в котором без труда находилось место еще и для кавказской шашки, а так же парочки толедских «испанок» в виде длинной шпаги и широкой даги. Правда, иногда он изменял булатным красавицам на охотах, развлекаясь там с рогатиной, тугим составным луком с охотничьими срезнями, или вообще колесцовыми ружьями и пистолями. Но после всех этих забав он все равно возвращался обратно к верным подругам, в качестве извинений самолично обихаживая их стальные тела точильным камнем, отборным льняным маслом и чистой тряпицей.
— Х-ха!
Прянув вперед-вниз в глубоком выпаде, царевич отдал палаш ближнику и немного поерзал в седле, крутя облитым сталью корпусом в уклонениях от от всех ударов и тычков, которые только приходили в его голову. Наконец, он чуточку грузно спрыгнул со своего «скакуна», невольно припав на пострадавшую на зимней охоте ногу; но тут же выпрямился и довольно констатировал:
— Вроде бы оно и хорошо. Надо бы мастеров наградить…
Договорить Ивану не дала резко распахнувшаяся массивная дверь, предварившая появление младшего брата. Причем Федор был нехарактерно злым, прямо от порога заявив:
— С-сучье племя! Правильно мне маэстро Челлини говорит: за каждую оплошку с них надобно крепкой палкой взыскивать!!!
В освободившийся дверной проем быстро заглянула пара постельничих стражей, аккуратно притворивших расписанную красками дверь: что же до четырнадцатилетнего царевича, то он, дойдя до края стола, ухватил один из лежащих там метательных ножей и остервенело швырнул стальную «рыбку» в большую колоду, сбитую из подтесанных в квадрат торцов бревен.
— Проверяю сегодня готовность седьмой водонапорной башни!
Второй нож, сверкнув в солнечном луче, вошел по рукоять возле первого.
— И узнаю!
Третий воткнулся наособицу, войдя в дерево чуть наискось.
— Что этот… Дерьмоед косорукий своровал как бы не треть железных прутьев и вязальной проволоки!!! И не просто покрал, а еще и умудрился тишком продать купцу из Любека! Мало того, что мне о том не донесли, так еще и залили бетоном днище накопительной цистерны как есть, с негодным «скелетом»!..
Не глядя ухватив то, что легло в руку, Федор отправил в колоду топорик-клевец, вошедший в сухое дерево на всю длину стального «клюва». За ним улетел очередной нож: правда, вошел он не острием, а рукоятью — что не помешало увесистой железке прочно укорениться рядом с обухом топорика.
— И ученики, к этому дерьмоеду приставленные, тоже хороши! Ни один с чертежами не сверился, все в рот Маттейке глядели… Межеумки тупоголовые!
Как вскрылся обман, Ивану объяснять нужды не было: наверняка итальянский зодчий чрезмерно нервничал, чем и привлек к себе внимание брата. Немного удивляло, что Федя принял все так близко к сердцу, потому как царевичи давно уже привыкли, что им регулярно лгут в лицо и вечно доискиваются милостей и корыстных выгод…
— Теперь бетон ломать, кирпичную кладку разбирать, наново ладить опалубку и новый «скелет». Как раз к первому снегу новую цистерну и зальют!
Ищуще скребнув пальцами вдоль опустевшей его стараниями столешни, Федор развернулся и в сердцах ударил по ней основанием ладони, заставив жалобно хрустнуть и просесть вниз одну из толстых досок.
— Блудоум миланский!!!
Опасливо наблюдающий буйство еще одного четвероюродного брата, боярич Захарьин-Юрьев уловил властный жест старшего царевича и поспешно вышел прочь — сразу же по выходу из малой залы вернув шапку на голову и облегченно перекрестившись. Оставшись вдвоем, Иван сел на стол возле насупленного братца и подхватил в руку один из метательных ножей, избежавших внимания Федора. Минут пять они просто молчали: младшенький постепенно успокаивался, выплеснув эмоции в бросках и финальном ударе, а старший брат просто сочувственно молчал и терпеливо ждал, играясь с коротким клинком. Наконец, когда один царевич легонько толкнул другого плечом, в малой зале неохотно зазвучали тихие слова:
— Утром… Не успел толком проснуться, прибегает Франка, и объявляет, что непраздна от меня!.. Прямо как пыльным мешком по голове заехали: пока с мыслями собрался, она мне протараторила, что любит… Ну, и все такое. Потом поревела малость: я ее, конечно, успокоил, но…
Спрыгнув на пол, Ваня ненадолго замер перед нахохлившимся братцем с закрытыми глазами, после чего облегченно констатировал:
— Печать на месте. М-м, Франка твоя, это ведь дочка итальянского зодчего Себастьяна Кессера? Коему батюшка поручил Публичную либерею отстроить?
— Она самая. Вань, я весь день как в тумане, не знаю, что и думать…
Издав короткий и необидный смешок, старший возрастом брат заметил:
