– Я Хила, а ты кто? – Девушка с интересом посмотрела на незнакомку.
– Я Софья, из Рима.
– Все правильно! Старая ведьма сказала мне, что надо научить тебя всему, чего ты не знаешь.
Софья сидела, опустив ноги.
– Сейчас еду принесут.
– А мы не будем ходить куда-то питаться?
– Не будем. Хозяйка велела, чтобы ты отсель никуда не выходила. Она боится, что местная пьянь тебя увидит и с ума сойдет. Так что, девонька, берегись!
Еду, и довольно приличную, принесла негритянка.
Она же принесла и обед: много зелени, свиной бок с гречкой, пирожки, персиковый щербет, сладкие напитки. Софья хотела было разбудить соседку, но негритянка покачала головой. Софья пожала плечами. Сама поела и, подойдя к окну, уставилась в него.
День обещал быть солнечным. Море утихло, и только небольшие волны, как бы извиняясь за недавнее буйство, лизали песчаные берега. А в соседней комнате этими же берегами, морем любовался русский купец Василий, счастливо спасшийся в шторм. Находясь в каюте, он не уловил опасности, нависшей над его головой. Правда, капитан и купец вскоре позвали Василия сойти вниз отведать жареного поросенка с хреном.
На этот раз корчма была забита до отказа. Откуда только понабралось народу! И половому пришлось вышвырнуть из-за столика местных гуляк, которые тянули с оплатой. Но в основном здесь были люди, пропитанные морской солью и обожженные безжалостными солнечными лучами. Пошлость, грубость и звон монет царили в этом заведении.
Неожиданно появился знаменитый на весь север Средиземного моря капитан пиратов по кличке Буйло. Его боялись. И этот страх связывали с его внешним видом. Какие-то вислые плечи, большая круглая голова на короткой, мощной шее, длинные руки с пудовыми кулаками. Его полусогнутая набычившаяся фигура полностью соответствовала его кличке. К тому же он обладал недюжинной силой.
В корчме все притихли. Не дай бог вызвать у него гнев. На тебя двинется глыба, которую остановить невозможно. А расправа у него была короткой. Он спокойно брал провинившегося перед ним за загривок, отрывал от табурета, поднимал вверх и его головой вышибал дверь.
Обучение и время пребывания Софьи подходили к концу. Появившийся Бомасе сказал Софье, что на следующий день ей предстоит отъезд. В этот вечер она упросила Хилу, чтобы та сводила ее вниз: ей очень хотелось посмотреть на присутствующих. За столько времени безвыходного пребывания в этих четырех стенах можно было с ума сойти. Хила сжалилась и согласилась ненадолго взять ее с собой. Тем более что Буйло уже два дня как отсутствовал, и жизнь входила в нормальную колею. И все же появление Софьи в корчме вызвало гул. Но дальше этого не пошло. Загул только начинался, а храбрость приходила только с ним. Софья все чаще и чаще ловила на себе горящие взгляды. И… она вдруг почувствовала не стыд, нет, – чего ей стыдиться? – а гордость, девичью гордость, что она вызывает интерес у мужчин. Хила, которая отвечала за нее, сказала, что скоро они уйдут. Приход Василия с товарищами несколько задел Софью тем, что самый молодой из них не обратил на нее никакого внимания. Она была задета за живое. И сидела в непонятном ожидании. Но… все было напрасно. Василий даже не взглянул в ее сторону.
– Ну, подружка, пойдем, – сказала Хила.
– Да! – решительно ответила Софья.
Поднимаясь, она мысленно сказала себе: «Подумаешь!» И в это мгновение в корчму вошел Буйло в сопровождении своих людей. Быстрый взгляд пирата сразу заметил поднявшуюся Софью. Он впился в ее прекрасное лицо с большими зовущими глазами. Такая дева в его жизни встретилась впервые. В его груди вспыхнули непреодолимая страсть и желание овладеть ею. А когда она пошла вверх по лестнице, Буйло, кивнув на лестницу, сказал одному из своих людей:
– Узнай-ка, кто такая и где живет.
– Бу сделано, Гребень!
Гребень – это была его официальная кличка. Гребень – самый верхний, самый главный. Выше никого нет.
Московский княжеский двор жил в ожидании возвращения Ивана Фрязина. Что он привезет? Но Иван Васильевич не забывал и другие дела. Когда Новгород, Великий Новгород, действительно стал его, великого князя московского, вотчиной, многие заботы снялись с сердца. Но не все. Оставался еще независимым от Москвы удел Михаила Верейского. Это был умнейший, далеко смотревший князь. Но судьба, наградив его Вереей, дала ему самый слабый удел. Природа здесь не очень щедра, чтобы можно было скопить деньжат, набраться силы.
Жил князь скромно, исправно вносил свою дань в московскую казну, чтобы не давать повода Ивану Васильевичу лишить его удела. Но сердце болело за сына Василия, потому что и без повода Иван Васильевич щипал его. Вдруг зачем-то великому князю потребовалось, чтобы Михаил возвратил ему те волости, которые когда-то пожаловал ему отец Ивана Васильевича, Василий Темный. Возвратил. Но этого показалось мало, и Иван Васильевич потребовал, чтобы он и его сын считали себя младше всех великокняжеских братьев. И тут Михаил безропотно подписал грамоту.
