Десятский растаял в предутренней морозной дымке, а пристав прошёл в караулку, где взял за шиворот и встряхнул своего помощника, растолкал трёх стрельцов, велел им идти оружно и без шума.
Надее всю ночь не спалось, болела голова, немела левая рука, бок. Иногда он впадал в забытье, ему мерещилось то одно, то другое, всё больше какие-то кривляющиеся уродцы, а под утро привиделся монах, старый, в рваной одежонке с батогом, который грозил ему:
– Не будет тебе спасения, Надея! Сколько народу из-за тебя сгинуло в Сибири, бегая за соболями! Ты мошну набивал, а о Боге не думал. Храм построил, да разве это храм! По сводам тайники с казной, под полом немецкие товары. Гореть тебе, Надея, в аду веки вечные!
Надея открыл глаза, сплюнул, перекрестился и подумал: «Если бы не было самоубийство страшным грехом, пальнул бы в себя из пищали. Да и семье позор…»
Со двора послышался хриплый лай пса, лязг железа. В горницу, пятясь задом, влетел Фёдор, за ним, топая сапогами, ввалились приставы. Надея поднялся и сел на лавку. Вот оно, как приходит беда!
Старший из приставов гаркнул на стрельцов:
– Взять его!
– Дайте одеться человеку! – всхлипнул Фёдор. – Не в исподнем же по улице повезёте. Это же именитый гость, а не холоп.
– Ладно. Одевайся, именитый гость! Да пожалуй нас чем-нибудь за беспокойство.
– Фёдор! Дай им вина, романеи…
Пока служивые пили вино, Надея обволокся в шубу, отдал Фёдору кошелёк с деньгами.
– Ну, я готов, господа приказные.
– Сейчас пойдем.
И пошли, повели именитого гостя, не связав ему рук, по улицам просыпающейся Москвы. Подвели к подвалу приказа, отперли дверь и толкнули Надею в вонь и духоту. Надея с последней ступеньки упал на колени и начал шарить в темноте руками. Схватил кого-то за бороду. Мужик заворчал:
– Не балуй! Ложись рядом и спи, если сможешь.
Светешников запахнул поплотнее шубу и вытянулся рядом с мужиком.
– Ты, видать, барин, – сказал мужик. – Скусно от тебя пахнет.
Надея вдохнул воздух тюрьмы и поперхнулся, это была адская смесь гнили и человеческих испражнений.
– Ничего, – сказал мужик. – Скоро и ты завоняешь.
Долго Светешников потел под шубой, пока не стала всё чаще распахиваться входная дверь, и подсобники приставов, так называемые недельщики, выкликали тюремных сидельцев, кого к судье, кого и к исполнению наказания. Наконец, выкликнули и Светешникова. В подвале зашумели: многим имя было знакомое.
– Ты гляди, какого купчину заарканили!
На крикуна сразу обрушилась с угрозами вся тюрьма. Чужой беде здесь не радовались.
Надея тяжело поднялся, кое-как отряхнул солому с шубы и, качаясь, поднялся по ступенькам. Недельщик подхватил его под руку и повёл по коридору в большую комнату, где разом трудились трое судей. В окне сияло зимнее солнце и отражалось на голом черепе приказного судьи. Перед ним на столе лежала бумага, которую он внимательно читал.
– Что решил, Надея Андреевич? – просил судья. – За тобой недоимка числится по приказу Большой казны. Для тебя заплатить такие деньги – плёвое дело.
– Сколько насчитано?
– Это мы скажем. Так… Брал оный Надея из казны для продажи на Архангельском торге соболей, а также соболиные пупки … всего на 6570 рублей!
– Покойный великий государь патриарх Филарет ещё двадцать лет назад списал мне этот долг.
– А ты внимай, что боярин Морозов, хозяин Большой казны пишет: «…Долг этот по нерадению бывших управителей приказа Большой казны князя Черкасского и боярина Шереметьева не востребован». Словом, плати или пожалуй на правёж! И стоять тебе на правеже за каждые сто рублей месяц, а всего выходит стоять пять с половиной лет. Плати, ведь забьют тебя, старика!
Надея вскинул голову, тяжко глянул на судью и твёрдо промолвил:
– Ежели государи своего слова не держат, то я сдюжу. Ставь на правёж!
«Вот и конец, – подумал Надея. – Дай Бог, чтобы сегодня всё кончилось!»
Светешниковым завладел недельщик, повлёк его к кузнецу, который наложил на руки и ноги Надеи оковы. Затем его вывели на улицу, на ослепительно яркий молодой снег и поставили рядом с другими кандальниками. В ноги к Надее бросился со слезами Фёдор.
– Ведь ты сам решил умереть, Надея! Не делай этого! Заплати окаянникам!
Недельщик ударом ноги отбросил приказчика в сугроб и потянулся губами к уху Надеи:
– Железо за голенища будешь ставить? Цена полрубля.
Надея отрицательно мотнул головой, недельщик злобно ощетинился, взмахнул батогом и изо всех сил ударил Светешникова по икрам. Боль опалила огнём, и он крепко сжал зубы, сдерживая рвущийся из глотки вопль.
Недельщик обошёл всех выставленных на правёж полтора десятка должников и вновь возник перед Светешниковым.
– Держись ужо! – прошипел он сквозь зубы. – Скряга!
На это раз Надея не почувствовал боли. Он умер за мгновенье до удара и упал навзничь в сугроб у крыльца приказа. Подбежал пристав, наклонился над упавшим, затем снял шапку и перекрестился.
– Всё! Душа не выдержала…
Недонаказанных загнали в подвал, к крыльцу подлетел на вороной кобыле извозчик:
– За рупь доставлю в лучшем виде!
Из приказа вышел лысый судья. Посмотрел, перекрестился. К нему кинулся недельщик:
– Шуба моя?
