– Я бы пошёл в полусотники, – сказал он. – Да ведь брат Федька – убивец. Он всему помеха. Я ему кровный родич и за него в ответе.
– Погоди, не торопись, – возразил Агапов. – Ты молодший брат и за старшего не в ответе.
– Не знаю, что и сказать. Делай, сотник, как знаешь.
– Добро, – Агапов встал с липы. – Сегодня же скажу воеводе. Ну, пошли к ребятам.
Когда они подходили к казакам, взиравшим с любопытством на их беседу, Семка, собравшись с духом, спросил:
– Ты в Арбугинских полях и близ Волги о Федьке слышал?
– Нет. Ни слуху о Федьке, ни духу.
Казаки явились из степи не с пустыми руками, у них было много солёной рыбы и усольской соли. Из всей этой добычи они выделили Сёмке и его казакам щедрый пай. Сёмка взял солёного леща, понюхал и почувствовал, как во рту прибыло слюны.
– Как посол, Сёмка? – спросил Агапов.
– Скусно воняет, – ответил Ротов, с жадностью вгрызаясь в хребет истекающей жиром рыбины.
От этого занятия его оторвал Васятка.
– Поспешай, Сёмка! Тебя дьяк Кунаков кличет!
Казак даже ухом не повёл. Доел леща, обтёр руки листьями и встал с бревна.
– Не трепещи, Васятка, – сказал он. – Я тебя не выдам.
Кунаков горел нетерпением начать кнутобойный розыск над пойманным калмыком. Спешно были призваны к тюремной избе Коська Харин и старый Урча. Сам Кунаков очинил перья, освежил чернила в чернильнице и склеивал листы бумаги в столбец для сыскного допроса. На земной поклон Сёмки он едва обратил внимание.
– Будешь при мне в розыске, – сказал дьяк.
Тюремная изба была построена, ввиду её нужности, сразу же вслед за воеводской. Это был сруб, опущенный в землю, высотой всего в два аршина, чтобы узник не мог встать в полный рост, и другой сруб, просторный и много выше земляного. К потолку верхней избы были приспособлены крючья, а под ними устроен очаг из речных булыжников. Коська Харин успел зажечь на нём горку угольев, которые жарко дышали.
– Тащите калмыка! – распорядился Кунаков, устроившись на лавке у стены.
Коська поднял творило тюремного погреба и спустился вниз. Послышалось сопение, визг, и на пол избы выкатился калмык. Следом, пытхя, вылез Коська.
– Урча! – сказал дьяк, доставая из волосьев головы перо. – Спроси языка, куда он шёл, сколько было людей и с какой целью.
Услышав звуки родной речи, пленник вскочил на ноги и, сверкая глазами, уставился на Урчу. Когда тот замолк, калмык выстрелил в него скороговоркой и отвернулся, презрительно плюнув на пол.
– Что он сказал? – вопросил Кунаков.
– Плохо сказал, – произнес Урча. – Отца моего ругал, детей.
– Ты что, его знаешь?
– Нет, мы разных родов. Я дербет, он торгут.
– Добро, – сказал Кунаков, засовывая гусиное перо в волосы головы. – Отмолчаться вздумал. Скажи Урча, что сейчас ему пятки припекут угольями.
Урча перевёл сказанное дьяком пленнику, тот не ответил.
– Коська, начинай! – приказал дьяк.
Палач подхватил калмыка и за руки подвесил его к потолочному крюку на верёвке, которую держал в руках. Затем одной рукой разворошил уголья, а другой ослаблял верёвку, опуская узника в огонь.
Сёмка, стиснув зубы, заставил себя посмотреть в лицо калмыка. Оно было каменным, казалось, что этот человек не чувствует боли. В избе запахло горелым мясом.
– Возьми кнут, Коська! – приказал дьяк.
Палач коротким и тяжёлым кнутом ударил калмыка поперёк спины. Тот изогнулся и, дёрнувшись в сторону дьяка, плюнул в Кунакова кроваво-красным шматком.
– Что это? – дьяк побледнел, рассматривая плевок на полу.
– Он откусил себе язык, – сказал Урча. – Вели его снять с крюка, он теперь нем.
Кунаков был в ярости и обрушил её на Сёмку.
– Коська! – грозно приказал он. – Сними с крюка нехристя и кинь в яму. А ты, Сёмка, поди ко мне!
Казак ошеломленно посмотрел на рассвирепевшего дьяка. В голове тревожно звякнуло: «Вот и пришёл на меня розыск!» На неверных ногах он подошёл к Кунакову.
– Отвечай, Сёмка, перед Христом и дыбой, как на духу: ты пособил бежать брату Федьке?
Ротов молчал, не смея взглянуть в глаза допросчику.
– Коська! – сказал дьяк. – Возьми его и подвесь на крюк.
Первой мыслью Сёмки было бежать, пока палач не накинул на него верёвку, но ноги не шли. Коська осторожно придвинулся к Ротову, затем, поняв, что тот не противится, связал ему руки и накинул верёвку на крюк.
– Тяни! – приказал дьяк. Палач поднял казака так, что тот только едва касался ногами пола.
– Так помог ты бежать Федьке и где этот вор обретается? – спросил дьяк, усаживаясь на лавку и доставая гусиное перо. – Отвечай, страдник!
– Я не ведаю, где Федька, – пробормотал Сёмка. – Я за брата не ответчик!
– Гляди-ка, заговорил! – притворно удивился дьяк. – А я, грешным делом, подумал, что ты себе язык откусил, как калмыцкий нехристь. Говори, где Федька?
– Не ведаю, – слабым голосом произнес Семка. – Может, сгинул.
– Как же сгинул, – ухмыльнулся дьяк. – Казацкое отродье живуче, как псы. Коська, возьми кнут и прострочи ему спину, чтоб за ум взялся.
Палач обхватил костистыми пальцами кнутовище, но по воле случая в избу зашёл Хитрово, решивший глянуть, как дьяк учиняет розыск над пленным калмыком. Увидев на крюке Сёмку, воевода поразился:
– Что здесь творится, дьяк?
