Хитрово рассмеялся, в дороге он ночевал в курных избах, и его одежда пропахла дымом от бездымоходных крестьянских печей.
– Я тебе, Вася, подарок привёз с черты. Казаки на Волге насобирали дивные камушки.
– А где они?
– В дорожной суме, чуть позже отдам.
– Она у нас умница, – сказала Мария. – Я вышиваю, она приглядывается, сама в руку иголку взяла.
Хитрово вздохнул и подумал, что не дает Бог ему наследника, девчонки не опора в старости, не продолжение рода, уйдут в чужую семью и, как в лесу, потеряются.
В двери горницы сунулся ключник:
– Господине! Иван Матвеевич приехал.
– Ах ты! – всплеснула руками жена. – Я же тебя, Богданушка, обедом не попотчевала!
– Прикажи подать в горницу, – сказал Хитрово, отпуская дочь. – Иди к матери, я ещё зайду к тебе.
Иван Хитрово был одним из первых по значению стольников на Москве, ведал многими делами в Разрядном приказе, доброжелатели сулили ему в будущем окольничество. Узнав о приезде брата, он поспешил его навестить, имея на это серьёзные причины.
Братья крепко обнялись, троекратно облобызались и сели друг против друга за столом на скамьи.
– Что зришь так? – спросил Богдан. – Сильно я изменился?
– Одно скажу, заматерел, мужем смотришься. И седина в бороде появилась. Что, не мёд полевая служба?
– Тебе ли не знать этого, Ваня? – сказал Богдан. – Разрядный приказ все засечные черты блюдёт, ему всё ведомо.
– Но твоей службы я не знаю, на черте наскоком был один раз недавно.
– Где же?
– На Белгородской черте, в Комарицком драгунском полку. Государь мыслит завести ещё двадцать – тридцать полков иноземного строя, драгунских, рейтарских, солдатских. Полк в Комарицах недавно испомещён, пять тысяч драгун, у каждого пятнадцать четвертей земли в трёх полях, налогов не платят. Прошлым летом крымцы, как ни пытались, через них не прошли.
– Это какую же прорву денег надо на строительство новых полков? – сказал Богдан. – Об этом думали?
– С соли будут брать. Указ уже огласили, небось слышал. Борис Иванович Морозов с окольничим Траханиотовым и дьяком Чистого затейку эту удумали. Соль сейчас в десять раз дороже, чем прежде.
– Это прямая дорога к бунту, – жёстко сказал Богдан. – По дороге в Москву я хоть и быстро мчал, но многое слышал. Подошли рыбные обозы с Яика, на дворе конец марта, скоро отпустит, рыбу нужно солить. В Рязани торговые люди недовольны, в Коломне разграбили соляной склад.
– Вот я и мыслю, – сказал Иван. – Сейчас самое время надбавку на соль снизить наполовину. Люди бы возрадовались такому облегчению, утишились, а государевой казне прибыток изрядный.
– Правильно мыслишь, Иван! – рассмеялся Богдан. – А урезанной наполовину прибавки хватит на новые полки?
– Должно было бы хватить, но ведь растащат! На Москве открыто говорят, что Морозов главный казнохват, и дружки от него не отстают. У Морозова, пока он воспитателем молодого царя был, имелась одна захудалая деревенька, а сейчас поместья в Нижегородском уезде, близ Москвы. Откуда это всё? О больших пожалованиях государя неизвестно, да и не было их, значит одно – в государевой мошне ловко шарит.
Последние слова Иван произнес почти шепотом, с оглядкой на слуг, которые принесли обед из поварни: калачи, пироги с разной начинкой, щи на снетках, гречневую кашу, овсяной кисель. Слуги достали из открытого шкафа чашки, ложки, протёрли их чистым полотенцем и поставили на стол, на другой стол поставили судки с горячим.
– Ступайте, – сказал хозяин. – Мы сами разберёмся.
Вина на столе не было, Богдан Хитрово избегал хмельного, справедливо полагая, что оно застит ум и черствит душу, и пил только тогда, когда не было возможности этого избежать, ведь не откажешь государю, если он пошлёт тебе со своего стола кубок. На пирах пили порой до безобразия, бахвалились количеством выпитого, не редки были случаи, когда, упившись, боярин засыпал под царским столом.
– Ты к матери заходил? – спросил Богдан.
– Плоха матушка. Твоему приезду радуется.
После обеда вымыли руки из рукомойника, вытряхнули из бород хлебные крошки, утёрлись полотенцем. Хозяин кликнул слуг, те быстро собрали посуду, подтёрли стол и ушли.
– Тебе, конечно, ведомо, Богдан, – сказал Иван, выковыривая из зубов остатки пищи, – для чего государь тебя истребовал к себе.
Богдан внимательно посмотрел на брата: начинался самый важный разговор.
– Я думаю, об этом вся Москва знает, – ответил он. – Ртищев отписал, что государь пожаловал мне окольничество, а Юшка Дубровский ударил челом против меня, что он-де обойдён и в том поруха всему роду Дубровских.
– А нам не поруха, если Дубровские наперёд вылезут? – закипятился Иван. – Наше дворянство старее ихнего. Их предки – крестьянишки князей Пронских, а наш пращур, мурза Едуган, выехал из Орды к рязанскому князю Олегу ещё до Куликовской битвы, принял христианство и стал Андреем Хитрым, от него и пошли мы, алексинские, и другие Хитрово. Об этом есть записи в церковных книгах. А как Рязанский удел отошёл к Москве, так и Хитрово выехали туда же, и уже больше двух веков числятся по московскому дворянскому списку. И сейчас нас в этом списке восемь мужей.
