Бояре и их дамы без особой уверенности вернулись к стульям, однако опуститься на свои места не рискнули.
– Садитесь, православные, – разрешил царь всея Руси. – Я здесь гость, а не повелитель.
– Чашечку чая, государь? – Евдокия Григорьевна взяла с одного самовара пузатый графинчик с синими цветами на боку, наполнила примерно на треть одну из пустых чашек, затем до краев долила кипяток.
– Благодарю, – кивнул государь.
– О чем мы говорили, бояре? – попытался вспомнить боярин Матвеев, приглашающе указывая на стол, и его гости наконец-то начали усаживаться обратно.
– Мужчины всегда говорят о делах да о политике, – усмехнулась хозяйка, возвращаясь во главу стола. – Вы говорили, что государь напрасно дозволяет иноземцам строить в наших землях железные фабрики. Через сие строительство наши знания и мастерство к ним утекают, и они сами наши товары у себя начинают ковать.
Бояре, сглотнув, затаили дыхание.
– Шила в мешке не утаишь, Евдокия Григорьевна, – спокойно ответил царственный гость. – Знание рано или поздно все едино утечет. Дабы первым быть, мудрость не таить надобно, а постоянно нечто новое создавать. В чем князь Мещерский, кстати, весьма преуспевает. Боюсь, вскорости у меня в стране рек для его мануфактур не хватит.
– Благодарю, государь, – поклонился правителю князь.
– Что до мельниц, на иноземное серебро поставленных, так ведь пусть они лучше в мою казну подати платят, а не в шведскую али голландскую. Разве не так? Именно потому пошлина у нас для купцов русских пять копеек с рубля, а для иноземных пятнадцать. Чтобы все иноземцы стремились в русские торговцы записаться, а не в заморские… – Алексей Михайлович сделал несколько глотков горячего напитка, вскинул брови, похвалил: – Ароматный, однако!
– И очень хорошо бодрит.
– Если иноземцы втрое меньше платить начинают, это же прямой убыток! – не понял хитрости боярин Лопухин.
– Пять копеек в моей казне всегда лучше, чем пятнадцать в немецкой, – усмехнулся царь всея Руси. – Где мануфактура, там и подати.
– Если у вас в Думе постоянно таковые разговоры идут, – вмешалась хозяйка дома, – то мне непонятно, отчего вы там от скуки не умираете. Я хотела бы показать вам сегодня нечто более интересное…
Она вскинула ладони, несколько раз хлопнула. В горницу забежали слуги, сложили стоящую в углу ширму, за которой обнаружились клавесин, арфа и несколько пустых пока стульев, обитых кошмой.
– Моя давняя подруга похвалила мне душеспасительное сочинение некого баварца Теофила Штатена, – поведала супруга дьяка Посольского приказа. – Именуется оно: «Священная поэма леса, или Вечная душа». После сего одобрения я попросила прислать музыкантов, его исполняющих, ко мне в Москву. И сегодня все мы сможем оценить сию фантазию.
Пока боярыня говорила, семеро музыкантов в белых чулках, коротких бархатных штанах и бархатных куртках заняли свои места: у клавесина, за арфой, на стульях со скрипками и свирелями, еще двое встали перед ними.
Евдокия Григорьевна снова дважды хлопнула в ладони – и зазвучала музыка.
Сперва заезжие скоморохи просто играли, затем двое из них начали петь, перешли на речитатив, снова запели…[30]
В пении иноземцы были не очень хороши – до церковных голосов сильно не дотягивали. Зато играли чудесно, то поддерживая одними инструментами другие, то догоняя мелодией, словно бы устраивая многозвучное эхо, то снова сливаясь в общую музыку. Алексей Михайлович так заслушался, что совсем забыл о чае. Спохватившись, выпил холодным, и заботливая хозяйка тут же наполнила его кружку снова. В этот раз, внимая инструментам, государь прихлебывал ароматный напиток маленькими глоточками.
Наконец выступление закончилось. Музыканты встали, низко поклонились и спешно удалились.
Все присутствующие ожидающе посмотрели на царя.
– Это было чудесно, – кивнул Алексей Михайлович.
– Да, великолепно! Изумительно! Какое мастерство! – тут же с облегчением стали нахваливать представление все остальные. – Евдокия Григорьевна знает толк в музыке!
– Еще чаю, Алексей Михайлович? – подошла к царю хозяйка.
– Да, – согласился государь. – Музыка была прекрасна. А вот о чем страдали певцы, я так и не понял.
– Они радовались тому, что могут спасти свою душу даже в окружении язычников, – пояснила хозяйка. – Очень богобоязненная композиция. Но сии певцы хвалились, что знают также наизусть музыкальную комедию Вирджилио Маццокки «Страждущий да надеется». Вестимо, после трудной недели она более способствовала бы отдохновению.
– Сие представление тоже оказалось забавным, хозяюшка, очень благодарен. – Государь поднялся: – Премного благодарен, хозяин!
– Помилуй, Алексей Михайлович, ты даже ни единого пирога не попробовал!
– Я приходил на журфикс, Артамон Сергеевич, а не на пироги, – улыбнулся государь. – Сие шотландское баловство мне понравилось. Каждую пятницу, сказываешь? Я запомню.
Гость, сопровождаемый дьяком Посольского приказа, вышел в коридор, и боярин Лопухин, облегченно выдохнув, размашисто перекрестился:
– Ну, слава Богу! А я все думал: нас вместе с литаврами и арфами сожгут али отдельно?
